Фантом
Шрифт:
Антон Варфоломеевич слез с кровати и босиком, на цыпочках побежал в прихожую.
Звонок опять ударил по ушам. Но Баулин не спешил открывать. Он заглянул в глазок: на лестничной площадке было пусто. "Чертовщина!
– мелькнуло в голове.
– Или, может, разыгрывает кто?"
Звонок прогремел снова, в дверь забарабанили.
Антон Варфоломеевич оглянулся в надежде на то, что жена проснулась от шума и поможет разобраться что к чему. Но в квартире было тихо. Он снова заглянул в глазок - ни души! Поплелся в спальню. За спиной
Антон Варфоломеевич уже было обернулся к входной двери, но... остолбенел: то, что увидал, сразило его мгновенно, и пришлось закрыть глаза, потереть виски, ущипнуть себя за нос и даже потрясти головой с силой, как это проделывают стряхивающие с себя воду собаки. Но видение не исчезло! Дверь в спальню была опечатана огромной сургучной печатью, наложенной на полоски бумаги с чьими-то подписями. В довершение всего на двери висел огромный амбарный замок, а ниже - табличка с красными неровными буквами: "Не вскрывать!"
Антон Варфоломеевич протянул было руку. Но вновь во всю мощь зазвонил звонок, дверь загудела под ударами. Когда он подбежал к глазку и заглянул в него, вновь ничего и никого не обнаружив за дверью, из туалета послышались звуки спускаемой воды. Причем бурчание сливного бачка повторилось еще и еще раз - с какой-то нервной настойчивостью.
Обозленный всем происходящим, Антон Варфоломеевич направил свои стопы к туалету, смакуя предстоящую расправу с обнаглевшими гостями, проникшими в его квартиру. В силах своих он, будучи в наитяжелейшей весовой категории, ничуть не сомневался.
Но когда он резко толкнул туалетную дверь от себя и она раскрылась, Антон Варфоломеевич не увидал ни сливного бачка, ни унитаза, ни даже стен - перед ним была пугающая бездонная чернота.
Он невольно отшатнулся назад, уперся плечом в стену и снова ущипнул себя за нос.
В эту минуту из темноты выплыли две фигуры: одна в черном расхристанном бушлате, другая в какой-то длиннющей серо-зелено-желтой замызганной окопной шинели, какие Баулин видал лишь в фильмах.
– Гражданин Баулин - кто будет?!
– спросил, глядя в пространство, матрос.
– Но позвольте!
– Не позволим!
– Окопник пригрозил Баулину скрюченным грязным пальцем.
А матрос, сдвинув гигантскую кобуру назад, порылся в карманах и ткнул прямо в нос Антону Варфоломеевичу лист бумаги. На нем было криво выведено фиолетовыми чернилами: "Мандат".
– А ну, к стенке! Паразит!
Баулин не обиделся на "паразита". Но вот это безапелляционное - "к стенке" повергло его в ужас. Пижама на спине тут же намокла, в груди закололо.
– Ну зачем же так, сразу - к стенке, товарищи?! Заходите, пожалуйста, разберемся. Все мы люди свои, наши, все за одно дело...
– Петлюра тебе товарищ, - проворчал окопник и предложил матросу: - Связать бы паразита?
– Чести много, - отозвался тот, - я его и так шлепну, пусть шелохнется только.
– И
– Иди в залу, а я тут погляжу.
– Но в чем все же дело?
– вставил Баулин, начиная понимать, что с ним не шутки шутят.
– Экспроприация экспроприаторов!
– сурово выдавил матрос и сдвинул потертую бескозырку на затылок.
Солдат закинул за спину винтовку со штыком, болтавшуюся у него до того на локте, подступил ближе:
– Говори, контра, где оружие и драгоценности прячешь?!
При слове "оружие" Антону Варфоломеевичу стало совсем худо.
– Ничего нет, - пролепетал он.
Окопник ткнул его кулаком в грудь, выматерился и пошел в гостиную, роняя с сапог ошметки чернозема, с вдавленными в них окурками, соломой, семечной шелухой. Матрос, молча и по-прежнему не глядя на хозяина квартиры, принялся сдирать обои - кусок за куском, принюхиваясь к обрывкам и простукивая стену. Вся прихожая и коридор от этого превратились сразу в подобие захламленного сарая.
Баулин сидел на корточках у стены, всхлипывал и подумывал о звонке в милицию. Но предприятие это было довольно-таки рискованным - а вдруг и вправду "шлепнет"?
Матрос явно устал от обдирочно-стучальных работ и ничего, разумеется, не нашел. Он в который уже раз разгладил светлые усы и вытер пот со лба. Потом неторопливо раскурил огромную самокрутку.
– Едрит твою в граммофон! Умеют прятать!
– пожаловался он Антону Варфоломеевичу и присел рядом.
Из гостиной доносились стук, скрип, сопенье и мат-перемат. Баулин не хотел даже представлять, что там происходит.
За туалетной дверью вновь заурчало-забулькало, и в коридор ввалился еще один солдат - низенький и злой на вид.
– Здесь, что ли, раскулачивают-то?!
– с ходу вопросил он.
– Проходи, браток!
– проговорил матрос.
Пришедший сразу подступился к Баулину, не выясняя, виновен тот или нет. Чувствовалась в нем хватка.
– Куда зерно заховал, кулацкая морда?!
Антон Варфоломеевич отвернулся.
А матрос, посдиравший все, что можно содрать, и передохнувший малость, принялся за трубы в ванной - вначале он их хотел отодрать от стены, посбивал весь кафель. Не получилось. Разыскав ножовку, стал пилить, наполняя квартиру диким визгом и скрежетом. Заглянувшему маленькому солдату сказал:
– Золотишко-то у него здесь, нутром чую!
Тот волочил с кухни полиэтиленовый мешок с огурцами и авоську с картошкой.
– Во-о, скрыть хотел, гнида!
Баулин уже ни на что не реагировал. Лишь когда из гостиной стали доноситься совсем какие-то дикие звуки, он осторожненько подполз к дверям, просунул голову. Что там творилось! Окопник, скинувший длиннополую шинель, с каким-то неимоверным остервенением рубил топором паркет прямо посреди комнаты, при этом взухивал, прикрякивал и даже напевал что-то. Щепа летела во все стороны.