Фараон
Шрифт:
И ждали, когда же она разрешит им вернуться к их привычной детской жизни, подальше от ее наставлений.
— Можете идти — все, кроме Цезариона, — бросила наконец Клеопатра, и ей показалось, что тот вздрогнул.
Мальчик устало тер глаза, но он должен научиться не испытывать усталости. В его возрасте она постоянно находилась рядом с отцом. Цезарион уже вырос из детства, и теперь ему предстояло ознакомиться с обязанностями, которые лягут на него, когда он станет взрослым.
Клеопатра не знала, как сказать ему о том, что это время, быть может, наступит
— Все кончено, Клеопатра. Все попросту кончено.
Эрос, слуга Антония, стоял на коленях, согнувшись так, что лица его не было видно, и расшнуровывал тяжелые сапоги своего господина, подбитые бронзовыми гвоздями. Антоний шагнул вперед, оставив обувь, и поднял руки, словно танцор, в ожидании, пока Эрос снимет с него пояс с мечом. Клеопатра видела, что юный грек изо всех сил старается не заплакать. Антоний не был ни сердит, ни мрачен; он смотрел на Клеопатру, и в глазах его читалось безнадежное смирение.
— Ты скажешь мне наконец, что произошло?
Антоний вздохнул:
— Имеет ли это значение? Мы уже не однажды наблюдали эту последовательность событий. И увидим еще раз, если позволим этому случиться.
Клеопатра нетерпеливо ждала. Она не знала, что намерен сделать Антоний. Никогда прежде она не видела его таким, столь покорным тому, что он считал своим роком, столь свободным от эмоций. Он не был подавлен или устремлен к порочным развлечениям, как это произошло после Акция. Он словно бы превратился в мумию. Он лишился горячей крови, утратил свое неистовое сердце. Перед ней было тело Антония, плоть и кости Антония — но Клеопатра не находила прежней души мужчины и воина в этих лишенных выражения глазах.
— Развлеки меня, поведай мне все подробности, — потребовала она, пытаясь возродить утраченное взаимопонимание.
— Возьми эти грязные вещи и сожги, — обратился Антоний к Эросу, помогавшему ему облачиться в льняную накидку. — В них неизгладимо въелась вонь войны. Я больше не желаю обонять этот запах.
Эрос безмолвно собрал сапоги, пояс, тунику и плащ Антония, поклонился ему и вышел.
— Клеопатра, ты можешь прекратить гадать о том, что произошло? Разве тебе не сообщили, что я вошел в Великий порт без великого флота, с которым я отбывал отсюда? И можешь ли ты не понимать, что это означает?
Казалось, он очень устал — не от того, что случилось, а от нее, Клеопатры.
— Короткая стычка у побережья Кирены. Флот Галла получил подкрепление от кораблей, взявшихся невесть откуда. Когда мои военачальники увидели, что противник превосходит нас числом во много раз, они предпочли спасти свои шкуры и перебежали к нему. И это все.
Клеопатра не была готова к такому исходу… и все же она хотя бы отчасти ожидала чего-то подобного. Втайне ей следовало приготовиться к каким-то решительным действиям. Но царица не знала, что сказать. У нее не было никаких слов. У нее не было никаких планов.
Они сидели в креслах, погруженные в мертвенное молчание. Заходящее солнце озаряло комнату тусклым красным светом, бросая отсветы на их лица.
Всем сердцем она желала просто сидеть рядом с этим мужчиной, держать его за руку и слушать, как за окном поют морские волны. Но вместо этого Клеопатра вновь попыталась казаться веселой и оживленной.
— Мне сказали, что армия гладиаторов собралась, чтобы поддержать тебя, и движется сюда.
Антоний улыбнулся, но улыбка его была пустой, как будто кто-то просто потянул за ниточки в уголках его губ.
— О, мои сведения вновь оказались более полными, нежели твои. Ты еще так многого не знаешь! Как такое вышло, Клеопатра? Ты что, заболела и лежала в постели, не получая совсем никаких сообщений?
Она не ответила, сожалея о том, что вообще открыла рот. Она не желала знать ничего из того, что он собирался сказать ей. Однако он продолжил:
— Ты помнишь нашего друга Квинта Дидия?
Дидий был римлянином, которого Антоний назначил на пост наместника Сирии, где тот изрядно разбогател. Клеопатра кивнула, хотя для этого ей пришлось приложить усилие. Ей не хотелось признаваться в том, что она знает Дидия, поскольку было ясно: сейчас на нее обрушится новый поток плохих новостей.
— Дидий и Ирод объединились. Они остановили гладиаторов и договорились с ними. Ирод отправился на Родос, чтобы молить о помощи. Он бросил себя и все свое царство — царство, которое я подарил ему, понимаешь? — к ногам Октавиана. Полагаю, он — просто обычный человек, который пытается сохранить себе жизнь. Условие, которое я больше не считаю столь уж желательным.
Много лет назад Клеопатра отобрала у Ирода Газу, и теперь он заставил ее поплатиться за это. Сколько раз она молила Антония низвергнуть Ирода, уверяла, что у границ Египта не должно быть столь мощной независимой силы! А теперь этот предатель — за все, что Антоний сделал для него вопреки воле Клеопатры, — перебежал к Октавиану, дав римлянам возможность войти в Египет с востока. О, как же она устала оказываться правой — так поздно, слишком поздно оказываться правой!
Клеопатра ощущала, что впадает в отупение. Она хотела рассказать Антонию о том, что делала в его отсутствие, но не сумела вымолвить ни слова. Если Октавиан примет ее предложение, она выполнит все условия, которые оговорила. Только Антоний сможет остановить это.
— И что теперь? — спросила она.
— Клеопатра, я устал, очень устал. Все в конечном итоге приходит к этому. К полному изнеможению. Не осталось ничего, что можно было бы сделать. Ирод был последней соломинкой.