Фараон
Шрифт:
Клеопатра вполне могла клюнуть на эту удочку, не знай она, что Антоний — виртуозный лицедей. Она могла бы позволить себе надеяться на нечто большее, нежели восстановление империи Птолемеев. Она могла надеяться на восстановление их союза, их совместных мечтаний. Но у Антония имелась жена-римлянка, которая носила ему второго ребенка-римлянина. Да, правда, Антоний только что отослал ее в Рим, но это еще не означало, что он готов перенести свою привязанность на другую. Как и в случае с несчастной Фульвией, Антонию требовалась преданная ему женщина, которая блюла бы его интересы в Риме. И кто лучше годился на эту роль, чем сестра его соперника? Кто мог бы добыть для него больше сведений? Кто был бы
— И твое сердце тоже не имеет отношения к данным переговорам, император.
— Вот в этом ты ошибаешься.
— А где было твое сердце, когда ты даже не ответил на письмо, сообщавшее о рождении твоих детей? Когда ты повернулся спиной ко всему, что мы с тобой так тщательно продумали? У тебя вовсе нет сердца. То, что бьется в твоей груди, — это барабан честолюбия.
Клеопатра перегнула палку. Чувства пробрались в клеть ее души и буквально переполнили ее. Клеопатра пыталась подавить волнение, гнев, горечь, но они ускользнули и теперь вырвались на волю.
Антоний вскочил с кресла. Клеопатра подумала, что он сейчас набросится на нее, и отпрянула, но Антоний лишь воздел руки. Он нависал над царицей, словно огромный зверь.
— Ты меня напугал, император. Пожалуйста, сядь.
Антоний не сел, но руки опустил и уставился на Клеопатру.
— Хотел бы я видеть, Клеопатра, что смогла бы сделать ты в подобных обстоятельствах! Ты, сдерживавшая самые сокровенные свои стремления, чтобы сохранить трон для себя и своих детей! Что ты стала бы делать, обнаружив, что человек, которому ты доверяла больше всего, предал твое доверие ради своих амбиций?
— Я знаю, что стала бы делать, император, поскольку именно это со мной и произошло. Однако же вот, я сижу здесь и веду переговоры с этим самым человеком.
Антоний испустил раздраженный вздох.
— Тебя не переспоришь! Что ж, я не стану стараться объяснить. Я не намерен рассказывать тебе про тот ужас, в который ввергли наших друзей и союзников действия Фульвии. Несчастная! Незачем возвращаться к этому и напоминать о том, как поражение сломило ее мужество и как мой гнев убил ее. Ладно. Все это будет сейчас неуместным. Ни к чему говорить, как мною манипулировали и в конце концов женили на робкой, улыбчивой римской матроне, поставив это условием мирного договора. Ты знаешь, что означает мир для народа Рима, Клеопатра? Ты знаешь, сколько лет длятся наши междоусобные войны? Сколько друзей и родственников умерли на наших глазах? Мой дед был убит и обезглавлен, мой отчим — казнен, мой наставник, Юлий Цезарь, — предательски заколот. Сколько раз мне приходилось стоять на поле боя против тех, кого я прежде называл друзьями? Мир жаждал мира. Я верил, что, заключив союз с племянником Цезаря и женившись на его сестре, я смогу принести мир. Но более я не верю в это.
— Во что же ты веришь теперь?
— Я не сделал ничего такого, чего не сделала бы ты, чтобы обезопасить собственное будущее и положение, равно как и будущее и положение твоего народа. Ты сама не раз шла на риск — я это видел. И ты сама не раз рассказывала мне о трудных решениях, которые тебе приходилось принимать. «В вопросах государственных сохраняй хладнокровие». Не я придумал эту фразу, Клеопатра, — я лишь воспользовался твоим советом, поскольку верил, что уж ты-то меня поймешь!
— Я вижу, ты слишком хорошо знаешь меня, император, и я сама в этом виновата. Похоже, ты видишь меня насквозь, а я даже не могу понять, кому принадлежит твоя верность. Я не знаю твоего сердца, о котором ты рассуждаешь столь непринужденно.
Антоний
— У меня есть основания считать, что мой союзник намеревается предать меня, как уже предавал не раз, и трудится над тем, чтобы сорвать мою войну против Парфии. В качестве одного из условий нашего соглашения я пообещал ему сто пятьдесят кораблей, чтобы защитить Средиземное море от Секста, сына Помпея. Я передал ему эти суда еще до того, как покинул Рим. Октавиан же, со своей стороны, посулил мне для войны двадцать тысяч солдат, четыре легиона. И до сих пор не отослал их мне, невзирая на все мои требования. Не приходится сомневаться, что он старается подорвать мои силы. А может, его не волнует судьба собственной сестры и он глух к ее мольбам. Впрочем, не исключено, что она постоянно действует в союзе с ним. Я не имею возможности выяснить, что из этого правда, а потому решил оставить вопрос открытым. Все равно Октавия не имеет никакого значения. Брак с ней не принес мне ни мира, ни верности. Я отослал ее домой, чтобы мы с тобой могли вернуться к нашим прежним замыслам, ко всему, что мы планировали, еще когда Цезарь был жив, и тому, что задумали после его смерти.
Антоний завершил речь и уставился на Клеопатру, ожидая ее реакции, но царица, невзирая на все свое желание расспросить его поподробнее, продолжала безмолвствовать.
— Ты мне веришь?
Одно Клеопатра могла сказать точно: это не было представлением, устроенным ради нее. Антоний-актер всегда создавал вокруг себя атмосферу игры. Этот же Антоний был солдатом, прямым и открытым, тем самым, что с легкостью завоевывал сердца своих людей. И хотя Клеопатра не знала, не передумает ли он снова, она понимала, что по крайней мере в одном он прав: окажись она перед тем же выбором, что и он, она действовала бы точно так же.
Клеопатра бросила Архимеда, а ведь он отправился вместе с нею в изгнание и помог ей выстоять в войне против ее брата. У нее не было выбора, но она знала, что в конечном итоге боги заставят ее заплатить равноценной монетой. И они это сделали, когда отослали Антония в Рим и дали ему красивую и плодовитую жену-римлянку. После смерти Цезаря у Клеопатры также не оставалось особого выбора. Ей пришлось заключить союз с Антонием. И точно так же у нее не было особого выбора сейчас.
Необходимость обеспечить царству стабильность — превыше всего. Точно так же обстоят дела и у Антония. Он обдумал все имеющиеся возможности и решил, что Клеопатра — наилучший из возможных союзников.
Клеопатра постаралась сдержать надежду и нарастающее у нее в душе ощущение победы, но обнаружила, что после стольких лет одиночества и неопределенности ее стоицизм улетучился бесследно. И все же она не может позволить себе выглядеть уязвимой. Клеопатра попыталась напустить на себя суровый вид.
— Я объявила, чего я хочу, император. Я приму твои условия только в том случае, если ты примешь мои.
Антоний снова взглянул на карту.
— Это преждевременно, Клеопатра, но, учитывая сложившиеся обстоятельства, я их принимаю. Правда, мне трудно будет объяснить эти действия моим сотоварищам.
— Император, у тебя нет сотоварищей. Необходимо привыкнуть к этой мысли. Когда мы добьемся победы над Парфией, не останется никого, кто был бы равен тебе.
Антоний опустился на колени перед Клеопатрой и взял ее за руку.
— Никого, кроме тебя.
Она не стала отнимать руку.
— Ну а теперь расскажи же мне наконец о моих детях. Унаследовали ли они мою внешность?
— Я уже сказала: если ты хочешь что-либо узнать о своих детях, тебе придется самому приехать и взглянуть на них. Они очень тобой интересуются.