Фараон
Шрифт:
— Мужчина должен знать о таких вещах, — пояснил он Клеопатре.
— А если это девочка?
— Тогда она будет заносчива, как ее мать, и останется глуха к моим словам.
Но Клеопатра вовсе не оставалась глухой к историям Антония. Она позволяла, чтобы они распаляли ее собственное желание, а ее влечение к этому мужчине никогда не остывало. Она не допустила, чтобы его четырехлетнее отсутствие гноилось, словно язва, — нет, она залечила его страстью их воссоединения. Она даже советовалась по этому поводу с Гефестионом, хотя он был не тот человек, чтобы обсуждать с ним личные дела. Но вопрос касался не только сердечных
— Я знаю, что ты советуешься со мной как с политиком, а не как с философом, — ответил евнух. — Но уверен, что твоя жизнь с императором — это рассчитанный риск с приемлемыми для тебя шансами на успех. А кроме того, складывается впечатление, что твое царское величество — как бы это сказать?.. Счастлива?
Клеопатра действительно была счастлива, счастлива, как никогда в жизни. Все содействовало ее всевозрастающей любви к Антонию: и то, как он играл со своими детьми; и то, что он был верен всякому, кому давал слово, от хорошего сапожника, чье общественное положение он пообещал улучшить, до царя, правящего целым народом. В пользу Антония свидетельствовало его чувство юмора, проявляющееся на протяжении всего дня, когда он готовил своих воинов к будущей войне; и его непоколебимое стремление к империи, которая объединит народы всего мира.
Прежде чем он отправился в свой долгий поход в Парфию, Клеопатра приказала отчеканить монеты с их изображением. На одной стороне, как и требовала традиция, было написано: «Пятнадцатый год царствования царицы Клеопатры», а на другой: «Год первый». Это означало — первый год Золотого века объединенного правления египетской царицы, династической преемницы Александра, и римского полководца, его духовного наследника.
— Основание положено, милый, — сказала Клеопатра, когда им принесли на утверждение образец монеты, прежде чем отправлять его на Монетный двор. — Нашу империю будут превозносить как наивысшую и наилучшую из цивилизаций мира.
Они объясняли это своим детям, не ожидая, что те все поймут, — просто затем, чтобы дети привыкали видеть, что они — важнейшая часть чего-то более великого, более дерзновенного, более красивого и более важного, чем они сами. Антулл ухватывал все с жадностью голодного ястреба, а философ Цезарион спросил у Антония, всегда ли ради достижения мира необходимо вести войну.
— «Сильные делают то, что пожелают, а слабым приходится от этого страдать». Это знаменитое высказывание; его частенько повторял Цезарь. Но от повторения оно не становится менее справедливым. Если мы слабы, мы не имеем власти. Единственный способ не быть слабым — стать сильнейшим из сильных. И всегда найдется кто-то, кто пожелает отнять у нас власть. А потому единственный способ сохранить мир — хранить силу, абсолютную и неколебимую. Юлий Цезарь часто говорил, что просто нужен хозяин. Иначе начинается хаос. Недавняя история Рима вопиюще ясно показывает, насколько мудр был Цезарь.
— А почему вышло так, что мы должны быть хозяевами? — спросил Цезарион, и его личико — личико двенадцатилетнего мальчишки — сделалось озабоченным, словно у старика.
— Потому что наше происхождение и опыт дают нам на это божественное право, — ответила Клеопатра. — Потому что мы воплощаем принципы Александра, способные сделать мир и всех его обитателей великими. Эти принципы —
— А что нам нужно сделать, чтобы дать миру этот закон?
Клеопатре хотелось узнать, не возникло ли у Антония сейчас такого же впечатления, что и у нее, — будто мальчик сейчас похож на наставника, экзаменующего своих лучших учеников.
Антоний ответил:
— Несколько лет назад я собрал на совет вождей разных стран, всех, кого только удалось созвать. И я решил тогда, что наилучший и самый гуманный способ управлять землями римского государства, оказавшимися под моей юрисдикцией, — это позволить людям по-прежнему сохранять свое правление. Вместо того чтобы навязывать им римского проконсула — человека, который может из-за собственной жадности навлечь на местных жителей нужду и невзгоды, я вернул власть уже существующим местным правительствам. И теперь у них больше оснований хранить верность мне и не устраивать мятежи у меня за спиной. Но при этом они могут, если потребуется, опереться на мою силу.
— Великолепная система, — добавила Клеопатра, — и в точности соответствующая заветам Александра.
— Я понял, отец, — отозвался Цезарион.
Он попросил позволения называть императора отцом, и Антоний сказал в ответ, что это будет честью для него, если сын человека, которого называл отцом он сам, станет именовать отцом его.
— А тот человек, который сейчас именует себя Цезарем? — спросил Цезарион. — Он хочет править этой империей вместе с нами?
Антоний и Клеопатра переглянулись. Они договаривались не пугать детей и не делиться с ними своим беспокойством по поводу двуличия Октавиана. Кроме того, они надеялись, что, когда они разобьют парфян и под их властью окажутся земли от западных границ Египта до Инда, от Судана до северных областей Греции и Балкан, Октавиан сочтет более разумным сотрудничать с ними.
— Он отвечает за Рим и земли Италии и за страны, расположенные на том берегу Средиземного моря, на западе, — ответил Антоний. — Они далеко отсюда, и им нужен правитель, который находился бы поближе к ним. А мы будем жить в Александрии и заботиться о востоке.
— Я постараюсь стать достойным наследником твоих трудов, — сказал Цезарион Антонию.
Клеопатра улыбнулась. Именно это она могла бы сказать своему отцу, тем же пылким и искренним тоном.
— Иди ко мне, мальчик, — сказал Антоний, сгреб стройного отрока в охапку и взъерошил ему волосы. — Ты слишком серьезен для столь юных лет. Почему бы тебе не найти себе какое-нибудь развлечение?
— Мне хотелось бы отправиться на войну вместе с тобой, — сказал Цезарион, поправляя свой хитон. — Мне хотелось бы присутствовать при том, как ты возьмешь этот древний город, Фрааспе, где парфяне хранят свои сокровища.
— В свое время, — отозвался император. — В свое время все мои сыновья будут призваны служить вместе со мною. Но это произойдет тогда, и только тогда, когда они по праву смогут назвать себя мужчинами.
— И у тебя не будет предубеждения против меня? Ведь я не так хорошо гожусь в солдаты, как мой брат, — заметил Цезарион, бросив взгляд на более рослого, более мускулистого Антулла. — Он постоянно побеждает меня в фехтовании и в беге. Если бы я не был его братом, он бы убил меня!