Фарландер

Бьюкенен Кол

Ливень понемногу стихал, терял силы и ослабел до ровного, смирного дождика, когда священник достиг площади Свободы, окруженной с трех сторон мраморными зданиями, за которыми виднелись бледные шпили, частично скрытые серой дымкой дождя.

Непогода никак не отразилась на численности фанатиков, явившихся на площадь в предвкушении приближающегося праздника Аугере эль Манн, до которого, впрочем, оставался еще почти месяц. Подавляющую их часть составляли паломники со всей Империи, привлеченные в большем, чем обычно, количестве тем фактом, что это празднование совпадало с пятидесятилетним юбилеем маннианского правления: мужчины и женщины,

чужестранцы, истово принявшие религию Манна, несмотря на то что многие их соотечественники не смирились с насилием и даже призывали к восстанию. Все были в обычной для людей такого рода одежде: длинной, почти до земли, красной рясе с наглядным свидетельством их религиозного обращения — белым отпечатком раскрытой ладони, зачастую облупившимся за давностью лет и уже не столько белым, сколько крапчато-розовым.

Прожив в этом городе несколько лет, молодой священник Че так толком и не привык к шумным и многолюдным проявлениям религиозного рвения и, шагая по выстилавшим площадь каменным плитам, посматривал по сторонам из-под мокрых складок капюшона.

Паломники вели себя по-разному. Одни, выкрикивая что-то на родном языке, безжалостно охаживали себя плетьми. Другие, с горящими глазами, внимали зажигательным проповедям священников, речистых говорунов, отчаянно жестикулирующих и призывающих к согласию н единству. Третьи кололи шипами кровоточащие лица и поджигали обритые головы, совокуплялись прямо на земле или просто бродили, разинув рот и таращась по сторонам.

Че обогнул огромную толпу, растянувшуюся едва ли не через всю площадь, тысяч десять обращенных, стоявших лицом к занавешенному дождем Храму Шепотов — все в красных рясах, руки воздеты над головами, из глоток рвутся одни и те же слова, лица горят той страстью, что и привела их в Священный Кос на обряд обращения.

Вот все они, как один, упали на колени, и шорох десяти тысяч ряс пронесся над площадью, словно порыв ветра. Вот распростерлись на камнях и поднялись и снова повторили ритуал. Все они ждали своей очереди, чтобы выйти вперед и получить на грудь отпечаток белой ладони от произведенного в духовный сан священника Коса. Даже здесь Че не убавил шаг, и паломники расступались, едва увидев белые одежды. Он прошел между ногами статуи Сашин, Святейшего Матриарха, восседающей на вздыбленном зеле, и мимо бронзового изваяния Нигилиса, Патриарха — основателя нового ордена, с суровым, морщинистым лицом.

Ближе к восточному краю площади толпа начала редеть, а паломники смешиваться с обычными горожанами, занимающимися повседневными делами. На привычных местах расположились торговые тележки под провисшими навесами; здесь продавали картонные стаканчики с горячим чи, продукты, накидки. Другие, стоя под дождем, предлагали сувениры: дешевые жестяные фигурки Сашин, Мокаби, Нигилиса. На происходящее вокруг продавцы взирали без всякой симпатии, опасливо поглядывая на одетых в штатское Регуляторов, расставленных парами по периметру площади и наблюдавших за всем и всеми.

Два верховых стража, завидев человека в белом, придержали зелов. На коленях у них лежали арбалеты. Не удостоив их даже кивком, Че прошел мимо и, выйдя с площади, свернул на улицу Дубузи. Поворот налево, поворот направо... улочки сужались... шум толпы стихал с каждым шагом... Чувства обострились, он настороженно посматривал по сторонам, прислушивался, ловя каждый звук, который мог бы выдать преследователя.

К тому времени, когда Че добрался до одной из первых башен,

дождь так промочил его белую сутану, что она стала серой. Под облепившей руки и ноги одеждой проступили рельефные очертания твердых, упругих мышц. Лицо по-прежнему ужасно чесалось, так что перед мостом, восходящим на меньшую из башен, он остановился, сбросил капюшон, посмотрел на темное небо и повернулся навстречу смягчающему зуд дождю. Уступив слабости минуту времени, молодой священник выплюнул горькую воду и насухо вытер глаза.

Кружившая под серым небом стайка летунов медленно пошла на снижение. В городе Че привык видеть других, помельче, — тех использовали для наблюдения и пересылки срочных сообщений из храма в храм. Должно быть, новые образцы, решил он. Империя разрабатывала их несколько последних лет с таким расчетом, чтобы они могли переносить донесения и приказания на поле боя. Догадка получила подтверждение, когда стайка внезапно развернулась и взяла курс на площадь Свободы: такой пролет должен был, несомненно, впечатлить паломников и продемонстрировать очередной успех в бесконечной серии достижений Манна.

По мосту Че прошел медленно. Достигнув входа, остановился у крепкой металлической двери. На уровне головы в нее была встроена решетка, но из-за темноты он не мог видеть глаза, которые наверняка смотрели на него оттуда. Скрипнул запор. Че еще раз почесал шею и просунул руки в открывшуюся ниже решетки щель.

Последовавшая затем серия глуховатых металлических звуков обозначила манипуляции многочисленными замками. Священник убрал руки. В большой двери отворилась дверь поменьше. Узкая и низкая, она понуждала каждого посетителя пригнуться и протискиваться боком. Поскольку Че был малого роста, наклоняться ему не пришлось.

«Каждая помеха — во благо», — подумал он, вовсе не посчитав странным, что здесь, в сердце Священной империи Манна, ему вспомнилась старая рошунская пословица.

Храм Чувственных Наслаждений был тих в этот ранний час. Его круглый первый этаж пребывал в вечном сумраке и освещался, при отсутствии окон, несколькими шипящими и фырчащими газовыми фонарями, установленными вдоль стены. Два дежурных алтарника, лица которых скрывали плоские маски, молча наблюдали за священником, который коротко, по-собачьи, мотнул бритой головой, а потом отряхнул промокшие одежды.

— Дождь, — будто извиняясь, объяснил он.

Стражники смотрели на него как на дурачка, принимая, наверное, за одного из тех молодых прощелыг, которым, благодаря деньгам или родителям, удается порой проскользнуть через сети экзаменов.

— Здесь обслуживают только высшую касту, — сказал тот, что повыше, башней нависая над чужаком. — Какое у вас дело?

Че нахмурился:

— Боюсь, прежде всего вот это.

Все, что они успели, — это вытаращить глаза — два появившихся ниоткуда ножа рассекли два горла.

Оба алтарника свалились на месте. Че проворно убрал оружие и предусмотрительно отступил, дабы не испачкаться в крови. Обойдя разливающуюся черную лужу, он быстро огляделся — свидетелей не было — и повернулся к стражам, которые в этот самый момент упали на колени, а затем и на каменный пол — один боком, другой на спину.

Сам Че ничего не почувствовал.

Не теряя времени, он оттащил оба тела за статую имперской знаменитости, генерала Мокаби, стоящую в глубокой нише. Рано или поздно лужи крови выдадут его присутствие, но только если кто-то промочит в них ноги.