Фарт
Шрифт:
Кончита улыбнулась и скрылась в хижине.
Ровно через две секунды она вышла, держа в руке стакан, и протянула его мне.
– Грациа, сеньора!
Альвец захохотал и спросил:
– Откуда мистер Свирски знает испанский?
Я подставил стакан пилоту, который уже наклонял бутыль, и небрежно ответил:
– Ну, такие элементарные слова знает любой уважающий себя человек.
– Тогда я предлагаю выпить за уважающих себя людей, – сказал Альвец.
– Согласен, – ответил я, и мы выпили.
Альвец отер губы и, поставив стакан на землю между ног, сказал:
– Я
– Это хорошо, – ответил я, – а еще какие-нибудь новости имеются?
– Другие уважаемые люди, за которых мы только что выпили, еще раз подтвердили, что мистер Тедди Свирски, он же Знакар, весьма уважаемый человек, и на его слово можно положиться.
– Это приятно, – кивнул я, – но все же было бы интересно узнать, что они сказали о количестве товара, суммах денег и сроках сделок. И вообще, кто эти уважаемые люди?
– Вы, Тедди, их не знаете, это я гарантирую. А о тех вещах, которые вы только что перечислили, мы будем говорить…
Он нахмурился, задумавшись, пошевелил губами и объявил:
– Ровно через три дня. В пятницу утром все будет известно.
Я тоже нахмурился, пытаясь вычислить дни недели в обратном порядке, наконец мне это удалось, и я спросил:
– Это значит… Сегодня понедельник, что ли?
– Да, а что? Это имеет какое-нибудь значение?
Я посмотрел на Альвеца и, поняв, что задал идиотский вопрос, рассмеялся:
– Ровно никакого. Здесь, в этих ваших джунглях, многое теряет всякое значение и смысл. А уж дни недели и прочие условности – в первую очередь.
– Вот! Я вижу, что вы начали понимать тонкости здешней жизни. За это нужно выпить!
Пилот, слушавший наш разговор с видом тупого тракториста, присутствующего при разговоре председателя колхоза с министром, при слове «выпить» встрепенулся и схватил бутыль за горло.
Мы подставили стаканы, и он, несмотря на то что был уже изрядно на кочерге, налил нам и себе недрогнувшей рукой, которая была тверда, как чугунная рука Ленина на памятнике у Финляндского вокзала.
Между прочим, об этих памятниках…
По всему Питеру расставлены, точнее – были расставлены памятники Ленину.
Большинство из них изображали великого провокатора с рукой, выставленной вперед и указывавшей, по всей видимости, на какую-то великую цель. Или, во всяком случае, в ту сторону, где эта цель находилась.
Так вот, если представить себе все множество этих памятников, торчавших не только в Питере, а вообще по всей территории СССР, то указывали они во все стороны сразу. Я считаю, что тут имело место некое политически-идеологическое упущение. Надо было, чтобы все они указывали в одну сторону, например, в сторону Кремля. Вроде того, как кресты на храмах сориентированы по сторонам света, или, скажем, мусульмане во время молитвы поворачиваются к Мекке. А так получается, что, посылая нас в разные стороны, он послал всех туда, куда мы и пришли. Недокумекали идеологи. Ошибочка вышла.
И ведь черт его знает, может быть, с точки зрения всякой магии и прочих оккультных дисциплин именно это и стало причиной краха коммунистической идеи, может быть, если бы все памятники Ленину указывали в одну точку, произошло
Я представил себе это светлое настоящее, вообразил сорок восьмой съезд КПСС, и мне стало так тоскливо, что я залпом выпил полный стакан вина.
Поставив его на землю, я посмотрел на Альвеца, который только что сделал то же самое, и мне в голову вдруг пришла отличная мысль.
– Дон Рикардо, – сказал я, чувствуя, как вино бежит по моему организму, зажигая меня и искрясь, – а что, если мы сходим на охоту?
– На охоту? – Альвец весело удивился, – интересная мысль.
Он посмотрел на пилота, потом на компанию своих черноволосых соотечественников, веселившихся в тени самолета, потом снова на меня и сказал:
– Только, знаете, Тедди… – он задумчиво почесал подбородок, – я не люблю просто так убивать зверей. Убивать можно, но только защищаясь или для того, чтобы потом съесть. Мы пойдем на охоту, но не будем стрелять. Мы сделаем лучше.
Я несколько удивился такой гуманности со стороны профессионального революционера, наркоторговца и убийцы, но не подал виду, а только спросил:
– Лучше – это как?
Глаза Альвеца загорелись, и он, сжав костлявый загорелый кулак, ответил:
– Мы поймаем кугуара. Живого.
Я удивленно уставился на него, а он, прищурившись и глядя вдаль, сказал:
– Поверьте мне, Тедди, в том, чтобы убить прекрасного и грозного зверя, нет ни удовольствия, ни славы. Посудите сами, – Альвец откинулся назад, удобно облокотившись на ветхую стену хижины.
Похоже, хорошее домашнее винцо зацепило его и привело в благодушное настроение, расположив к приятной беседе и к философским рассуждениям.
– Посудите сами, – сказал Альвец, сделав знак пилоту, который тут же схватил бутыль и наполнил наши стаканы, – вы выходите против зверя, у которого, кроме собственных зубов и когтей, нет ничего. А у вас в руках – современный карабин, пулей из которого с безопасного для вас расстояния вы можете проделать в этом звере кровавую дыру размером с кулак. Некоторые вообще ходят на охоту с автоматами. Я не мясник, мистер Тедди, и мне не доставляет удовольствия убивать зверей.
Я слушал Альвеца и диву давался.
Ведь подонок, сволочь и вообще опасный для общества тип, а рассуждает, как какой-нибудь член общества защиты живой природы. Хотя, как я слышал, жестокие люди, склонные к насилию и убийствам, часто имеют такую отдушину, в которой чувствуют себя гуманными и добрыми. И при этом они вовсе не притворяются. Геринг постоянно держал маленьких львят в своем замке в Шорфхауде, и собственноручно их купал в собственной ванной, и, будучи рейхсминистром, издал какие-то жуткие законы против охотников. А Геббельс, например, любил собачек и детей. Что не помешало ему, между прочим, укокошить своих детей за милую душу. Хотя, с другой стороны, если представить себе, какая жизнь могла быть у его детей после окончания войны и Нюрнбергского процесса, то неизвестно, что лучше. Яд из рук любящего папочки или постоянное сознание того, что ты наследник одного из величайших злодеев человечества.