Фаворит
Шрифт:
– Исключительно любезно с вашей стороны, – сказал он вежливо. – Большое вам спасибо. Но.., э.., понимаете, я в некотором затруднении... – Он заглянул в мою машину и увидел мои скаковые очки на сиденье рядом со мной. Его лицо осветилось радостью. – Может быть, вы что-нибудь понимаете в лошадях, сэр?
– Немножко, – сказал я.
– Вот ведь какое дело, сэр! Я должен отвезти этих двух лошадей в Лондонские доки. Их вывозят за границу. Ну так вот эта в полном порядке. – Он указал на лошадь, которую прогуливали взад-вперед перед фургоном. – Но та, другая, с ней что-то неладно.
– У нее, должно быть, колики, – сказал я. – Если это так, ее тоже надо водить, это единственный способ. Когда у них колики, важно, чтобы они все время двигались.
Водитель казался озабоченным.
– Неловко вас так затруднять, сэр, – сказал он заискивающе. – Но может, вы согласились бы осмотреть ее? Мое дело моторы, к лошадям я не имею никакого отношения, разве только иногда делаю на них ставку. А эти парни тоже совсем темный народ, Я не хочу получать от хозяина нагоняй за то, что не уследил за лошадьми.
– Ладно, я посмотрю, – сказал я. – Но знаете, я не ветеринар, вот уж совсем не ветеринар. Он улыбнулся с облегчением.
– Спасибо, сэр. Я думаю, вы хоть подскажете, не надо ли срочно искать ветеринара.
Я поставил машину на обочину рядом с фургоном. Дверь в задней стенке фургона открылась, и кто-то, конюх наверное, протянул руку, помогая мне влезть. Он ухватил меня за кисть.
И не отпускал.
Три человека ждали меня внутри фургона. Никаких лошадей, ни больных, ни здоровых, там не было. Через какой-то десяток волнующих секунд – мои глаза еще не привыкли к сумеречному свету внутри фургона – я оказался прижатым спиной к крайнему столбу перегородки.
Фургон был разделен на три отсека с двумя перегородками между ними. В заднем отсеке во всю ширину было помещение для конюхов, которые сопровождали лошадей.
Два человека держали меня за руки. Они стояли по обе стороны перегородки и тяжело наваливались мне на плечи. Столб перегородки был обит рогожей, как это всегда делают в фургонах для скаковых лошадей, чтобы лошади не повредили себя во время переезда. Рогожа щекотала мне шею.
Водитель вошел в фургон и закрыл за собой Дверь. Его поведение, все еще неправдоподобно почтительное, носило теперь оттенок торжества. И вполне заслуженного. Он ловко поставил мне капкан.
– Очень жаль, что пришлось это сделать, сэр, – сказал он вежливо. В этой вежливости было что-то чудовищное.
– Если вам нужны деньги, – сказал я, – вам не повезло. Я не делал больших ставок, и на скачках день для меня выдался плохой. Боюсь, что вы хлопотали из-за жалких десяти фунтов.
– Нам не нужно ваших денег, сэр, – сказал он. – Хотя, если вы так уж предлагаете, мы можем взять их заодно. – И, все еще приятно улыбаясь, он залез в карман моей куртки и вытащил бумажник.
Я изо всех сил ударил его ногой по колену, но, прижатый спиной к перегородке, не смог сделать это так, как надо. Едва я шевельнулся, люди, державшие меня, больно заломили мне руки назад.
– Я бы не стал этого делать на вашем
Я стоял неподвижно.
– Ну, так-то лучше, – сказал он одобрительно.
– Что все это значит? – спросил я. У меня мелькнула мысль, что они хотят потребовать за меня выкуп от моего заморского папаши-миллионера. Что-нибудь вроде: «Переведите телеграфом тысячу фунтов или мы вернем вам сына по почте мелкими кусочками». Это означало бы, что они отлично знали, кто я такой, а не просто остановили наудачу первого попавшегося автомобилиста в красивой машине, чтобы его ограбить.
– Сами поди знаете, сэр, – сказал водитель.
– Понятия не имею.
– Меня просили передать вам одну вещь, мистер Йорк.
Значит, он знал, кто я такой. И он не мог это установить с помощью моего бумажника, где были только деньги, почтовые марки и чековая книжка на предъявителя. Один или два документа с моим именем были в кармане с клапаном, но туда он не заглядывал.
– Почему вы решили, что моя фамилия Йорк? – спросил я, притворяясь удивленным и рассерженным. Но это не подействовало.
– Было рассчитано, сэр, что мистер Йорк поедет по этой дороге из Кемптон-парка в Котсуолд-Хилс примерно в четверть шестого в субботу 27 февраля в темно-синей машине марки «лотос-элита» с регистрационным номером КАБ 890. Я должен поблагодарить вас, сэр, за то, что вы дали мне возможность так легко перехватить вас. Вы можете целый месяц ездить по этой дороге и не увидите ни одной другой машины, как ваша. Мне было бы очень трудно заманить вас, если б вы ехали, скажем, в «форде» или в «остине». – Он говорил все еще дружеским тоном.
– Что вас просили передать? Я слушаю, – сказал я.
– Дела говорят громче, чем слова, – мягко сказал водитель.
Он подошел ко мне и расстегнул мою куртку, все время глядя мне прямо в глаза, явно провоцируя меня ударить его ногой. Я не пошевелился. Он развязал мне галстук, расстегнул мне воротник сорочки. Мы глядели в глаза друг другу. Я надеялся, что гляжу на него так же без выражения, как он на меня. Я перестал напрягать руки и дал им свободно повиснуть за спиной, после чего люди, державшие меня, тоже ослабили свою хватку.
Водитель отступил и обернулся к четвертому человеку, который все время стоял молча, прислонившись к стене фургона.
– Ну вот, теперь он твой, Сынок, – сказал водитель, – передай ему сообщение.
Сынок был молодой парень с бакенбардами. Но я не всматривался ему в лицо, я смотрел на его руки.
У него был нож. Рукоятка лежала у него на ладони, и его пальцы, только слегка сгибались, не сжимая ее. Так держат нож профессионалы.
В манерах Сынка не было ничего похожего на издевательскую почтительность водителя. Он наслаждался своей работой. Он встал прямо против меня и приложил острие своего короткого клинка к моей груди. Оно лишь едва кольнуло меня, так легко было его прикосновение.