Фаворит
Шрифт:
— Сколь городов имеется в империи нашей?
Возникло неловкое молчание, и, пока оно длилось, Екатерина осмотрелась. Спору нет, в Сенате заседали не лучшие персоны. Она многих знала как самых низких сикофантов при ее муже, а иные — мошенники и спекуляторы, с глазами завидущими и руками загребущими. Молчание стало невыносимо, и Екатерина его прервала. Из своего кошелька дала пять рублей курьеру сенатскому:
— Сбегай, дружочек мой, до Академии научной, купи там в лавке книжной атлас господина Кирилова… Чем же ныне занимается высокий Сенат? — спросила затем построже.
— Апелляцией.
— О
Генерал-прокурор Глебов отвечал с усердием:
— Да жалуются мещане города Масальска, что скотинку им некуда из города на выпас гнать… Вот и чтим дело сие.
— А велико ли дело о выпасах в Масальске?
— На телеге привезли. Сорок лет бумагами обрастало.
Екатерину трудно было вывести из терпения:
— Надо полагать, не все же бумаги читаете?
Выяснилось, что читают все подряд — вслух!
— Дело ли это сенаторское? Впредь судить о каверзных материях экстрактно, дабы времени понапрасну не терять. А жителям Масальска повелеваю пустые выгоны за городом и нарезать.
Дело решено (телегу бумаг можно везти в архив).
Прибежал курьер, принес Российский атлас Кирилова.
— Писатели и литература, — изрекла Екатерина, — тоже ведь для чего-то существуют. Дарю вашей милости генеральное толкование об империи нашей. Пять рублей — не велики деньги, могли бы и сами истратиться, не такие уж вы здесь бедные все… Кстати, а сколько в России живет людей ныне?
Помялись, но ответа не дали — по незнанию того.
— А великое государство не может без учета населения жить… Этак-то устойчивых финансов у нас и не будет, ибо копейка от человека исходит, к нему же она и возвращается. Как же мне, женщине слабой, государством управлять, ежели даже в Сенате не ведают, сколь душ у меня верноподданных?
— Спросила и сама же ответила: — Нужна ревизия населения!
Трубецкой сказал, что народ переписей не любит.
— Так ведь ревизия не пытка. Что ж тут любить или не любить? Запишут каждого и отпустят с миром… Не понимаю!
Все соглашались, что перепись населения необходима.
— Но обойдется она государству, — вставил граф Александр Шувалов, — не менее одного миллиона рублей. А где взять их?
Пришло время удивиться Екатерине:
— Отчего такая сумма гомерическая?
Глебов растолковал ей, что при известии о начале переписи население начинает разбегаться — в страхе Божием!
— Уже было так, — добавил Ушаков, — целые волости снимались таборами, с детками и скотинкою спасались за рубежи, на Дон и на Ветку, а государство оттого еще больше безлюдело и нищало…
Выяснилось: для проведения ревизии сначала в провинции засылают команды воинские, которые силой удерживают людей на местах, а уж потом наезжают чиновники и начинают перепись.
— Очевидно, — догадалась Екатерина, — оттого и бежит народ, что команды воинские да чиновники умучивают людей поборами да побоями… Я бы на их месте тоже бежала!
Внутри России было неспокойно («Заводские и монастырские крестьяне, — писала Екатерина, — почти все были в явном непослушании властей, и к ним начинали присоединяться местами и помещичьи…»). Понапрасну волновать народ ревизией она не хотела.
— Через
Вот как просто. И не надо миллион тратить, и войска на прежних квартирах останутся, и лишнего ропота не будет. Она спросила:
— Хлеб на базарах дорог, а его за границу вывозят ли?
— Корабли иноземные плывут за хлебушком непрестанно.
— Basta! — сказала Екатерина. — Пока цены на хлеб внутри государства не собьем, ни единого кулечка муки Европа проклятая от нас не увидит… Такова воля моя!
Все грехи прошлого надо было на себя возложить. А наследство досталось тяжелое: Россия взлетала на гребне кризисов — политического, финансового, социального. Не было в обращении даже денег как таковых. Считалось, что со времен царя «тишайшего» Алексея начеканено 100 миллионов, но 40 миллионов ушли за рубежи, а другие 60 миллионов бесследно растворились в житейском морс. Годовой доход России определяли в 16 миллионов, а статс-контора одних только указов к выплате имела на 17 миллионов. Иначе говоря, само же государство всюду было должно самому государству!
— Вот и живи как знаешь, — огорчилась Екатерина.
Сенаторы решили задобрить ее указом: «Принятием престола ея величество излияла столь немало щедрот матерних… и оттого Сенат за рабскую повинность признавает ради славы бессмертной монумент ей сделать». Бецкой предложил исполнить еще и живописную панораму из картин (наподобие тех, в которых Рубенс восславил Марию Медичи). К созданию монумента привлекли Ломоносова, он и составил проект памятника императрице.
Екатерина устроила Бецкому хорошую головомойку:
— Я не так уж глупа, чтобы самой себе памятники ставить. Займитесь лучше делом. — Она поручила ему хлопоты по ее коронации в Москве. — Советую использовать талант актера Федора Волкова, от него буду ждать искусной символики, чтобы, отобразив пороки людские, не забыл показать и достоинства гражданские…
Никита Иванович Панин испортил ей настроение поднесением проекта, в коем живо описал власть «куртизанов и ласкателей», делающих из своего положения кормушки для своих прихотей. Екатерина поняла, что автор проекта колотит ее, как женщину, по самому больному месту — по фаворитизму! Хитрая, она сделала вид, что подобные упреки к ней не относятся. Панину сказала:
— Вы умрете, если когда-нибудь поторопитесь. На этот раз вы тоже поспешили, но, слава богу, остались живы и здоровы…
Ладно! В будущем, очевидно, предстоит прощать и не такое. Но как быть с Глебовым? Интуиция не обманывала государыню, что генерал-прокурор империи грешен… да, грешен, еще как грешен! Пока же беседовала с ним милостиво, как хозяйка с приказчиком.
— У меня голова кругом идет, стоит лишь коснуться финансов, коими на Руси ведают сразу три учреждения… Скажи, Александр Иваныч, какие такие шиши в Камер-коллегии пересчитывают?