Файл №701. Либерейторы
Шрифт:
Кеннеди не участвовал в их перепалке. Сейчас Твистер сообщил им что-то очень важное, каким-то боком стыкующееся с полученной из других источников информацией. Но что именно? Выделить главное звено из кучи притянутых за уши доводов никак не получалось.
«Да… – самокритично подумал Кеннеди. – Полученные контузии никак аналитических способностей не улучшают…»
Твистер внезапно заговорил резко и отрывисто, словно выплевывая слова:
– Моя версия бездоказательна для тех, кто озабочен одним: поглубже закопать доказательства.
«Нет лучше сыщика, чем бывший жулик», – снова подумал Кеннеди. И продолжил мысль: «Но если этот сыщик решит вдруг взяться за старое… Твистер дырки кушать не будет – сразу запустит зубы в сыр».
Элис, впрочем, не обиделась на столь откровенно продемонстрированный факт обладания конфиденциальной информацией.
– До свидания, мистер Твистер, – ангельским голоском проворковала она и вышла из машины, – аккуратно, без хлопка, притворив дверь.
Твистер, раздувая ноздри, уставился на Кеннеди. Помолчал. Потом достал из нагрудного кармана визитку, протянул. Сказал тихо и спокойно:
– Возьмите. Если натолкнетесь на что-либо, подтверждающее изложенную версию – свяжитесь со мной обязательно. Скажу честно – я не в восторге от этой страны. Но когда на нее падают бомбы, мне это нравится еще меньше…
Когда огни машины Твистера исчезли за поворотом. Элис спросила:
– Ну и что ты об этом думаешь? Обо всех бредовых построениях мистера жулика?
Кеннеди ответил не сразу. Посмотрел на часы. Поиграл кнопками настройки приемника – одни FM-станции продолжали накручивать противовоздушную истерию, другие, поуспокоившись, выплевывали в эфир музыкальные хиты. Специальный агент ФБР опустил стекло, высунул голову наружу, послушал тихую, безветренную ночь…
Лишь потом ответил:
– Я об этом – о его теориях – вообще не думаю. Я думаю о том, что подошло время очередной бомбежки. Но пока все вроде тихо.
Эпизод 3. Черно-белое кино
Человек смотрит на часы – большие, настенные – и говорит:
– Однако время подходит. Но пока все тихо. Может, сегодня пронесет?
– Смотри, накаркаешь… – Его напарник смахивает пот со лба. В помещении жарко, пахнет горячим металлом и нагревшейся изоляцией… И – совсем неожиданно – свежим дуновением альпийского луга, над которым только что прошла весенняя гроза.
Никакой грозы, понятно, здесь не было, – воздух озонируют приборы. Слышно гудение, потрескивание.
– Восьмой сектор? – спрашивает человек.
– Сто двадцать девять.
– Мало. Увеличивай.
– Но… Крайсманн сказал, что он нас расстреляет, если мы опять обесточим его контору. Да-да, так и сказал, Пауль слышал от свояка, знаешь, такой рыжий…
– Увеличивай!!!
– Но…
Рука человека тянется за спинку стула – на нее повешен форменный френч,
Вороненая сталь холодно поблескивает в руке.
– Увеличивай. – Голос тоже холоден.
Напарник щелкает огромными тумблерами – торопливо, испуганно. И чувствует озноб, несмотря на жару. Гудение и потрескивание усиливаются.
– Восьмой сектор?
– Сто шестьдесят…
Человек слышит в голосе напарника липкий холодок страха. Пытается сгладить ситуацию:
– Ты же знаешь, у меня там мать… И Лотти…
Напарник не реагирует. Молчит. Человек тоже замолкает.
Четыре часа спустя:
Минутная стрелка круглых настенных часов ползет медленно, почти незаметно – только если внимательно присмотреться к самому кончику, можно увидеть едва заметные подрагивания, сливающиеся в неприметное движение.
Но человек не присматривается.
Его взгляд прикован к другому кругу – большому, стеклянному, светящемуся в полутьме помещения неприятным зеленоватым светом. По нему тоже бежит белая радиальная линия – но куда быстрее, чем минутная стрелка. Больше ничего на экране нет. Небо чистое.
Человек встает, разминает затекшие руки и ноги. Говорит:
– Сбрасывай потихоньку. Сегодня уже не пожалуют…
Напарник щелкает тумблерами. За четыре часа он не произнес ни слова. Но теперь заговаривает:
– По-моему, я понял, в чем дело.
Человек обрадован, хотя старается не показать этого. Ночная смена с упорно молчащим напарником – удовольствие ниже среднего. Чуть позже надо будет, пожалуй, извиниться. И сказать, что в «вальтере» не было патронов.
– И в чем же? – спрашивает человек.
– В дате. Второе февраля. Курт мне как-то говорил, что томми никогда не вылетают второго февраля и тридцать первого декабря. А также в первый понедельник апреля и во второй понедельник августа. Особенно если выпадает тринадцатое число. Он, Курт, всегда старается попадать на дежурства в эти ночи, – и дрыхнет до утра спокойно.
Говоря все это, он продолжает обесточивать цепи. Гудение становится тише. И смолкает совсем.
– А почему они не вылетают, не говорил? – спрашивает человек.
– Говорил, да я не запомнил. Примета какая-то. Не то у них кто-то потонул в один из тех дней – может, «Титаник»? Не то разбился по-крупному, не помню… Но не летают.
Человек думает, что проверить примету в первый понедельник апреля едва ли удастся. Подходит к металлическому шкафу защитного цвета – одному из многих, стоящих у стен. Открывает дверцу. Внутри – мешанина толстых проводов высокого напряжения, поблескивают оголенным металлом медные шины… Человек не смотрит на них. Его интересует лишь приспособление в верхней части ящика – две толстые горизонтальные медных пластины и зажатый между ними большой сиреневый кристалл в форме октаэдра. Вернее, уже не зажатый. После сегодняшней ночи – не зажатый. Кристалл лежит на нижней пластине – и не касается верхней.