Фазан

Грекова И.

– Я не могу сделать того, что вы просите, - отчетливо ответил он, шевельнув мефистофельской бровью.
– Я, видите ли, не существую.

– Умерли?
– вскричал в ужасе Федор Филатович.

– Как сказать. Может быть, и умер.

– Не понимаю, - с горем и досадой забормотал Федор Филатович.
– А ваш брат... простите, не помню, как его звали. Он тоже умер?

– В такой же мере, как и я. Умер условно.

– Не понимаю!
– опять воскликнул Федор Филатович. Это было страданием восклицать и не слышать своего голоса. Но странный

гость, видимо, слышал.

– А понимать и не надо, - сказал он, еще выше задрав бровь.
– Ну, до свидания, мне пора. Самолет встает на рассвете.

– Постойте, постойте, не уходите. А ваша мать, Клавдия Ивановна? Она-то жива?

Гость не ответил и стал уходить. Не уходить, а исчезать по частям, как будто его стирали с доски тряпкой. Раньше всего стерли лоб со взлизами, за ним - крючковатые брови, кошачьи виски. Стерли лицо - осталась рубашка. Но и она превратилась в обыкновенное полотенце.

"Галлюцинация", - подумал Федор Филатович, и ему стало страшно. Он заворочался, застонал. Из соседней комнаты появилась Даша. Она всегда чутко слушала: спит ли? Он не спал. Смотрел на нее злыми глазами.

– Феденька, что тебе? Утку?

Он мычал и встряхивал головой. Он кричал глазами, что ему нужно. Ему нужно было вспомнить, как звали второго сына, младшего. Надо же ухитриться забыть!

Павел? Нет, не Павел. Как же его, в конце концов, звали?

Даша поправила ему одеяло, поцеловала в лоб и ушла, шлепая стоптанными задниками. Он гневно смотрел ей вслед. Ничего, обойдусь.

Младший сын родился вскоре после войны. Жили тогда с Клавдией благополучно. Плавания были недолгими. Возвращался, нагруженный подарками. Помогал Клавдии купать маленького.

Цинковая ванночка звездами. Скользкое от мыла младенческое тело. Вынимал мальчика, держал на весу, а Клавдия окатывала прохладной водой из кувшина. Кувшин голубой, с розами, тоже заграничный. Все помню, а как звали ребенка - забыл.

Послевоенная жизнь была еще трудна. А он приезжал совсем из другого мира: синее море, яркое солнце. Пестрые базары тропических стран. Команда парохода - вся в белом.

Дома, в Ленинграде, никто не ходил в белом, даже женщины. Мудрено ли, что, окунувшись на время в здешние трудности, он опять рвался обратно, в море?

Эти несколько дней побывки... Клавдия, ждавшая его терпеливо, всем сердцем, не знала, чем и побаловать любимого. Отказывала себе во всем. Не только себе - и детям. А он был сыт. Избалован корабельной едой. Кормили их прекрасно. Фрукты - в изобилии.

Смешной случай - как-то в тропиках купил он для камбуза мешок картошки. Оказалось - там апельсины... Обманули!

Домашняя еда его не соблазняла. Однажды подала ему Клавдия что-то особенно лакомое, а он не доел, оставил на тарелке. После увидел в зеркале, как она, крадучись, ела оставленное... Мысль о том, что Клавдия недоедает, царапала душу, но он утешал себя, что скоро все наладится. Ведь жизнь с каждым годом становилась лучше...

Все-таки он ей помогал. Взял, например, с собой в плавание

кота. Чтобы ей было полегче. Прокормить кота было проблемой.

Кота звали Шах. Красавец, редкостной масти: темный, но не черный, лиловато-коричневый, с бежевыми подмышками, явно ангорских кровей. Не хвост - опахало. Из-под кровати - почти на полкомнаты. Царский хвост.

Кот был капризный, причудливый. Не ел ничего, кроме сырой рыбы. А ее достать было негде. По карточкам давали, но редко. Коту наплевать было на карточки, он орал: рыбы, рыбы! Измучилась с ним Клавдия. Сперва надеялась, что Шах, проголодавшись, начнет есть другое. Не тут-то было! Кот оказался стоиком. Приходилось покупать рыбу на рынке по безумной цене.

Федор взял Шаха с собой в плавание. Кот сначала хандрил, страдал морской болезнью, даже не во время качки, а в предчувствии. "Федькин кот травит - быть шторму!" - говорили товарищи. Потом пообвык, обжился, стал любимцем команды и кока, баловавшего его рыбкой...

Разборчив в еде, разборчив в привязанностях. Хозяина своего не любил. Был суров. Широкое в висках, суженное книзу лицо напоминало Клавдино. Загадочный желтый взгляд с вертикальной щелью зрачка... Кот словно шпионил за хозяином - так ли себя ведет?

А он вел себя как обычно. Была у него на пароходе буфетчица Нюра милая женщина лет тридцати. Шах - агент Клавдии - невзлюбил Нюру. "Боюсь я твоего зверюгу", - говорила она. И не зря. Однажды, когда они мирно забавлялись в каюте, откуда-то сверху бросилось на них черное тело с растопыренными когтями. Исцарапал, искусал котище их обоих.

После того в одном из портов продал Федор кота-шпиона французскому матросу с помпоном на шапке, соблазненному редкостной мастью. И взял-то всего ничего Вернувшись в Ленинград, соврал Клавдии, что кот сбежал сам, пленившись роскошной жизнью за рубежом.

А Нюра после происшествия в каюту к нему больше не заходила. "Кончен бал, погасли свечи", - сказала.

Ну что за ерунда помнится? Какая-то Нюра, какой-то Шах...

Лежать было мучительно. Выйти, выйти, выйти из своего тела! Оставить его лежать, а самому выйти.

Физической боли не было. Все тело - как будто под местным наркозом. Но лучше бы уж она была. Боль - это жизнь.

Тоска - это не боль. Это хуже боли.

Он спасался от тоски, уходя в детство. Но и оно было на исходе вот-вот кончится. Кончилось, в сущности, когда переехали в Петербург.

7

Почему переехали? Он этого толком не знал. Какие-то неприятности с папой. Отрывки разговоров: папа был "красным", его выследили...

Папа - красный? Странно. Красным-то он его никогда не видел. Скорее жемчужно-желтым, под стать его редеющей шевелюре. "Красный". "Выследили". Вроде страшной сказки.

Причиной были какие-то "опасные связи", как, смеясь, пояснял папа. "Опасными связями" были, наверно, чужие дяди, эстонцы и латыши, приходившие ночевать. Мама сама стелила им постели, взбивала подушки, любовно похлопывая каждую по животу маленькой, но сильной ладонью.