Фехтмейстер
Шрифт:
Короткая надпись на могильной плите гласила:
«Здесь покоится капрал сербской армии Петр Длугаш, погибший, спасая мир».
Весна 1915 года выдалась, как говорили, дружная. Будто сама природа радовалась прекращению огня на всех линиях фронта.
Двое
— Так что, все же решились ехать? — повернулся к спутникам старший из мужчин в полковничьей форме с флигель-адъютантскими аксельбантами.
— Да, — кивнула Лаис. — Я должна это сделать. Должна вернуться в Карнаве, чтобы наконец завершить этот круг. Вы не представляете себе, как я вам благодарна. Вы… — она замялась, оглядываясь на конногвардейца, — вы, несомненно, самый достойный мужчина, которого мне довелось встречать. Прости, Мишель. Если мне и жаль покидать Россию, то поверьте, расставание с вами — одна из самых грустных потерь. И все же я должна ехать.
— Но ведь это… — Полковник Лунев стушевался. Слова Лаис сбивали с ног, заставляя вспомнить давние годы, когда совсем еще зеленым юнкером с букетом наломанной сирени в кулаке, он ждал свидания с той, как представлялось, единственной и неповторимой. Теперь были совсем другие времена, и шедший рядом с той, о ком он тайно грезил последние месяцы, был ее избранником. Потому он лишь смог выговорить, стараясь казаться спокойным и уравновешенным: — Это опасно. Вы же знаете, чем это может вам грозить?
— Знаю, но разве это не справедливо?
— Михаил Георгиевич, дорогой, ну хоть вы отговорите ее.
— Я тоже еду, — уголком губ усмехнулся конногвардеец. — Никогда, знаете ли, еще не бывал в Атласских горах. Занятное, должно быть, место.
— Покупайте газету «Русская весть»! — доносилось совсем рядом, точно по зову газетчика обитатели кладбища должны были вскочить и устремиться за свежими
— Все как всегда, — грустно произнес Чарновский. — Народ занимается излюбленным делом — шумит о том, в чем ничего не смыслит, и ожидает нового ради нового. Через неделю, от силы две, ни Родзянко, ни Савинков уже никому не будут интересны. Вспомните, еще неделю назад наше просвещенное общество смаковало фразу кайзера, что, невзирая на все потери, он считает войну победой германского духа и поражением своих гнилых союзников. Кто сегодня об этом вспомнит?
— И все же согласитесь, ротмистр, мы победили.
— Нет, — покачал головой Чарновский. — Мы лишь выиграли немного времени. Остальное в ваших руках. А я, как вы уже слышали, отправляюсь с Лаис и, может быть, больше не вернусь в Россию.
— И-и… — полковник Лунев замешкался, подозревая неладное, — сотник Холост тоже отправляется с вами?
— Вы угадали. И он тоже.
— О! Вот, кстати, его самобеглый экипаж. Легок на помине!
У ворот кладбища затормозил «делоне-бельвилль», отливающий никелем и черным лаком.
— Ну, елки зеленые! — Дверь возле шоферского места широко раскрылась. — Насилу вас отыскал! Спасибо, господин полковник, ваш абрек надоумил. В общем, Мишель, Лаис, докладываю: билеты взял!
— Ты уже утром об этом говорил, — с недоумением поглядел на друга конногвардеец.
— Ага. А теперь я их взял, порвал и выкинул.
— Ты в своем уме? — возмутился ротмистр.
— Типа того. А если без шуток, у цесаревича открылось кровотечение. Ее величество просит госпожу Эстер немедленно прибыть во дворец.