Фехтмейстер
Шрифт:
— «Вечером перед моим отъездом рейхсканцлер передал мне следующую записку от императора. При сем цифры, которыми Андерсен может воспользоваться при информировании царя». Я, кажется, нигде не ошибся?
— Но это государственная тайна, — едва слышно проговорил ошеломленный брат. — Откуда вы… — Он осекся, припоминая, что спрашивать Магистра о корнях его знания запрещено.
— Пустое, — отмахнулся Магистр. — Я могу воспроизвести по памяти всю депешу короля датского, вместе с ней и ту собственноручную записку кайзера, которую я сейчас имел честь цитировать. Нет тайного, что бы не стало явным. Ладно, об
— Но, Ваше Просветленное Высочество, нас же закроют!
— Непременно. И почти весь тираж сожгут. Но часть газет уже разойдется по рукам. Можете не сомневаться, этого будет достаточно, чтобы либеральная общественность возмутилась посягательством на заветные свободы, а контрразведка заинтересовалась происхождением столь точных данных. Послезавтра вас снова откроют и присудят штраф. Иначе как им выяснить, кто же этот «Честный гражданин» и откуда он черпает свою информацию. Брат Крез, оплата штрафа будет проводиться через ваш банк.
— Я понял. — Один из заседавших приподнялся на месте.
— И вот еще что, я просил у вас полную справку о положении финансов господ Гучкова, Родзянко и князя Львова.
— Почти закончено.
— Ускорьте. К следующему заседанию Капитула она должна быть.
— Будет сделано.
— Брат Катон, завтра утром, а лучше еще сегодня господин Родзянко должен узнать о существовании личного послания кайзера императору, в котором Вильгельм Прусский прощупывает возможность сепаратного мира с Россией.
— Это несложно, — кивнул брат Катон.
— Намекните также, что «партия мира» во главе с Распутиным и императрицей усиленно ратует за начало переговоров с германцами.
— Будет сделано.
— Вот и прекрасно, и когда расточатся враги трона небесного, да свершит Господь правосудие свое!
Часовые на площадках между этажами Главного штаба привычно вытягивались при виде спускающегося по лестнице полковника с флигель-адъютантскими аксельбантами.
— …Так, может, тогда еще филеров к дому приставить? — пыхтя, как самовар, вопрошал семенивший рядом полицейский чиновник.
— Хорошо бы, да только место там больно тихое, всякий новый человек как на ладони. А глаз у этого господина, судя по всему, острый. Как бы раньше времени не спугнуть. Стоит поспрошать, быть может, в домах поблизости сдается небольшая квартирка или комнатка с «хорошим» видом из окон…
— Ну, так вы ж токо прикажите. Если даже не сдается, вмиг организуем, — вмешался шедший за спиной Лунева сотник.
— Что организуем? — поморщился контрразведчик.
— Да мало ли что? Можно призрака им туда запустить, а можно приехать, типа мы санслужба, крыс, тараканов уничтожаем.
— Ну-ну. — Контрразведчик покачал головой. — Сходи разузнай, только без этих твоих крайностей.
— Как прикажете, без крайностей, так без крайностей. — Сотник хотел еще что-то добавить, но осекся. — Ваше высокоблагородие, — после короткой паузы заговорил он, — а вы, часом, не знаете, шо там за японо-отец у нашего мотора трется?
— Что? — Платон Аристархович отвлекся от терзавших его вопросов.
— Да вон,
— Опять японец?
— А шо, уже был?
— Был, дверью обознался. Или не обознался. Не знаешь случайно, где здесь генерал Круглов сидит?
— Генерал-майор Круглов, артиллерийский Комитет, главный приемщик. Аккурат под нами, этажом ниже.
— Стало быть, может, и обознался.
— Я на всякий случай слетаю, выясню, что за хокусайские картинки он на лобовом стекле рассматривает.
— Сделай любезность.
В тот момент, когда полковник Лунев вышел на улицу, сотник уже вовсю распекал дежурившего у автомобилей караульного.
— Так ведь союзник же нынче, — оправдывался солдат. — Ничего такого не спрашивал. Сказал, что желает себе авто купить, а вот какой лучше брать, не ведает. Вот и глядел, каков, стало быть, «дион-бутон», каков «бугатти» или вон «руссо-балт». А только я приметил, что ваш «делоне-бельвилль» ему больше всех приглянулся. Он его долго так рассматривал.
Император с улыбкой внимал сидевшей напротив за чайным столиком женщине и, отпивая небольшими глотками горячий чай из тончайшего севрского фарфора, думал о своем. Великая княгиня Ксения Александровна, старшая сестра императора, была, пожалуй, любимейшей из всей его родни еще с тех незабвенных детских лет, когда она наставляла будущего государя всея Руси в высоком искусстве ловко бросать камешки. Наследнику-цесаревичу всегда нравилось смотреть, как они, отскакивая от воды, прыгают зайцами. Ныне, когда судьба вознесла его на престол, Николай сохранял к милой Ксении нежнейшую привязанность.
В эти тяжелые дни великая княгиня, как и большинство женщин императорской фамилии, снаряжала медицинские поезда, привозившие на фронт врачей и медикаменты и увозившие всякий раз сотни раненых. В Петрограде у Ксении Александровны был свой госпиталь, о нуждах которого она вроде бы и желала нынче говорить с братом. Однако нужды разрешились в считанные минуты, и беседа повернула совсем в иное русло.
— Ники, — почти наставительным тоном произносила великая княгиня, — неужели же ты сам не чувствуешь приближения некоего дикого невообразимого, первозданного ужаса? Как можешь ты быть таким спокойным?
— В стране, ведущей войну, голубушка, спокойствие государя, быть может, высшая его добродетель, — вздохнул император. — В этот час на фронтах, возможно, гибнут тысячи людей, но, умирая, все эти несчастные россияне мысленно взирают на своего царя. Стоит мне поддаться унынию, а уж тем паче утратить спокойную уверенность в нашей правоте — и все рухнет.
— Но все и так может рухнуть, дорогой мой Ники. Послушай, что я скажу тебе: глаза российского орла не видят света, и черный ворон служит ему проводником. Черный ворон летит на поля, усеянные трупами, и радуется поживе, ведя за собой властителя птиц. Он летит на зов смерти, не ведая страха, но смерть уже и над ними занесла косу. Змеи притаились меж тел, и погибель будет ворону, и погибель российскому орлу.