Фехтмейстер
Шрифт:
— Пей.
Барраппа поднес обжигающую жидкость к губам и начал неспешно глотать предложенное хозяином угощение.
— Да, не по-нашему пьешь, не по-русски.
Бомбардир вцепился пятерней в свой левый бакенбард.
— Сколько, говоришь, дружков?
— Трое.
— А не те ли это сербы, что на Большой Морской хату ломанули? — На губах Бомбардира появилась насмешливая ухмылка. — Их там еще какой-то фраер подрезал. — Барраппа молчал, с удивлением и тревогой глядя на хозяина притона. — Да ты не жмись, еж, у меня ремесло такое — все про всех знать. Уж коли чужаки на моей-то земле озоруют, как о том не спросить? — Барраппа молчал. — Ну что,
— Да, это они, — негромко произнес капрал.
— Вот видишь, еж? — снова усмехнулся Бомбардир. — Правду сказал, и на душе легче. А вот хочешь, и я тебе правду скажу? — не дожидаясь ответа, он еще раз наполнил стакан и, положив на него сверху кусок ситного хлеба, подтолкнул к Барраппе. — Дружков твоих второго дня жандармы на их малине положили, всех до единого. Выпей за упокой их душ.
Глаза Барраппы расширились. Эта новость сбивала с ног похлеще всего того, что происходило за последние дни. «Их нет, — повторял он про себя. — Их больше нет. Теперь я один, и вокруг тысяча врагов, и некому прийти на помощь и прикрыть спину».
— А знаешь, — между тем продолжал Бомбардир, — ведь что самое в этом забавное? Человечек наш, который там поблизости терся, сказывал, что оттого жандармы квартиру с боем брали, что сербы эти как есть сплошь шпионами оказались. Иначе бы чего? На ухарей, вроде нас, уголовный сыск имеется. Допил? Закусывай. Вот хочу я тебя спросить, — без перехода вещал Бомбардир, — ты сам-то как, не шпион ли?
— Нет, — мотнул головой Барраппа.
— Не шпио-о-он, — протянул его собеседник. — А когти рвал откуда?
— Не ведаю. Из тюрьмы.
— Ишь ты, не ведаешь. Ну, знамо дело, чужестранец. — Бомбардир развел руками. — Где ж тут ведать? Курносый, а скажи-ка мне, — он повернулся к привратнику, — кто нам этого гостюшку подогнал?
— Чернявый, — шмыгая расплющенным, вероятно, в драке носом, пробасил дворник.
— Кажись, он возле Никольской отирается?
— Точно, там, — подтвердил сопровождающий Барраппу дворник.
— Стало быть, друг ситный, бежал ты из контрразведки, — в голосе его появился металл, — а мне тут горбатого до стены лепишь, что ксиву забыл и с псами легавыми сцепился. Ты меня, отставного русского солдата, поиметь хотел?! — тяжеленные кулаки Бомбардира с грохотом опустились на столешницу, пугая жареную утку.
— Я не шпион, — вновь повторил Барраппа.
— Запираешься, сволота? Ну да дело твое — запирайся. Выдачи у нас нет, об том можешь не тужить, но и спуску врагам Отечества мы тоже не даем. Слышь, Курносый, сунь-ка его под пол, а ночью возьми-ка двух парней покрепче да посмышленее, отведи эту мразь на Черную речку да спусти под лед. Нечего ему нашу землю поганить! Такая вот кака с маком выходит, гость дорогой!
Григорий Распутин спал, распластавшись на огромной кровати, согреваемый с боков двумя молоденькими «духовными дочерьми». В платьях он еще помнил их имена, но так вот, в «божьем виде», вполне обходился без прозваний. Если бы кто-либо захотел допытаться у него, что было вчера, да и нынче за полночь, он бы, пожалуй, не вспомнил. Да и к чему о том мозги сушить, когда впереди еще столько всего?!
Ему снился
— Проснись! — прозвучавший внутри голос был хлестким, как оплеуха.
Распутин попытался было ослушаться и, перевернувшись на другой бок, догнать уходящий сон, но не тут-то было — золотой трон вдруг ощетинился зубами, волосы царевен и королевен взмыли и зашипели ядовитыми аспидами, а сами владыки земные обратились жуткими страшилищами с разверзнутыми пастями и когтями в аршин. С криком Распутин вскочил с постели и уставился на мирно сопящих девиц. Те спали в жарко натопленной комнате в чем мать родила, а волосы их и не думали шипеть и извиваться.
„Чур меня, чур!“ — прошептал Старец, поднимая руку, чтобы перекреститься.
— Не крестись! — гневно потребовал Хаврес.
— А вот нет тебе! — Григорий Ефимович ткнул себя перстами в лоб, затем в живот и почувствовал, как наливается чугуном правая рука.
— Не время спорить! — требовательно заговорил демон, и Распутин ощутил, что рука опять приобретает обычную легкость. — Кому хуже делаешь, мне или себе? То, что во сне видел, скоро явью может стать. К чему тянуть? Действуй! Всего-то делов — перстень добыть.
— Говорил уже, — нахмурился Старец, — не сунусь я более в тот дом! Заклятое там место.
— А и не суйся, — увещевал Хаврес с плохо скрываемой досадой в тоне, — добыча сама тебе в руки плывет. Обидчица твоя вместе с перстнем из дома вышла. Так уж ты хватай и держи! Как перстень заберешь, злодейку убей, но до того — ни-ни! Как наденешь то кольцо на указующий перст, так все и свершится, как во сне видал. Я тогда в полную силу войду, и все рати демонов и духов мне подвластны станут. Мир нашим будет. Ступай же, Григорий, ступай немедля!
— Эй! — Распутин хлопнул в ладоши. — Семков! — Дежурный офицер личной охраны, приставленный к «божьему человеку», вбежал на зов Старца и замер, потрясенный его неприглядным видом. — Возьми с собою еще двоих, — не замечая замешательства офицера, приказывал Распутин, — мотор возьми и привези мне сюда девицу Лаис, что в Брусьевом переулке ныне проживает. Уразумел, о ком речь?
— Да как же?.. — замялся поручик Семков, не зная, что и ответить на этакие требования.
— Найдешь ее легко, — по-своему истолковывая заминку, продолжил Распутин. — Я вчера Белецкому [30] звонил, велел ему шпиков у дома поставить. Из дома она ныне вышла, а далее они тебе укажут.
30
С.П. Белецкий министр внутренних дел России, протеже Распутина.