Феллах
Шрифт:
— Молодец! Здорово!
Просияв от радости, он, довольный, вернулся на свое место, в дальний угол, оккупированный женщинами.
Произнося сейчас вслух эти слова, я невольно вспомнил, что нечто подобное делали в свое время и мы, будучи школьниками. Мы тоже писали на дощечках изречения и афоризмы вроде «Терпение — ключ к счастью» или «Умеренность — самая большая добродетель». Подобными мудростями нас пичкали и на уроках, и дома, и в мечети. Эти фразы мы встречали в наших учебниках. Нас заставляли их выписывать и заучивать наизусть. Новое поколение воспитывается иначе. Они не заучивают наизусть пустые слова — идеи входят в сознание, на глазах у ребят они обретают плоть, зримые очертания. И никто
На улице послышались громкие голоса, среди которых особенно выделялся сочный баритон шейха Талбы.
— Никак наш досточтимый шейх собственной персоной пожаловал! — заметила Инсаф не без ехидства.
И в самом деле вслед за двумя крестьянами появился шейх Талба, потом в комнату ввалилось еще человек десять.
— Ну вот и хорошо! — обрадовался Абдель-Максуд. — Входите, рассаживайтесь. А то без вас никак не могли начать…
— Как можно начинать, если решать не с кем? — многозначительно заметил шейх Талба. — Я здесь не вижу ни омды, ни Ризк-бея. Говорят, Ризк-бей уехал сегодня в Каир. А где наш староста?
— А мы его и не звали, — ответил Абдель-Азим. — Зачем подводить человека? Приглашение ведь надо или принять, или отвергнуть. Принять — значит прогневить Ризка, отказаться — обидеть всю деревню. Пусть уж он лучше не терзается. Старосту надо беречь. Он и так здоровьем хилый, все хворает…
— Может, когда и хворает, да только не сейчас, — вмешалась Инсаф. — Сегодня наш омда ни свет ни заря в Каир укатил. Взял себе отпуск, детей, говорит, надо проведать. За себя оставил заместителя. А кого — не знаю. Да ты, Абдель-Азим, я смотрю, еще меньше моего знаешь. Чувствуется, оторвался от деревни. Все куда-то ездишь, дома не живешь.
Ай да Инсаф, молодчина! Здорово она моего братца отделала. Не будет нос задирать. А то надо мной подтрунивал: «Ты, мол, имена земляков путаешь, не помнишь, кто где живет». «Оказывается, и ты не все знаешь. Хоть и дома живешь. Вот проморгал отъезд старосты. Выходит, Инсаф права — и ты, братец, отходишь от деревни. В глазах этой женщины, у которой никогда не было своего клочка земли, собственники, пусть даже мелкие, даже такие, как Абдель-Азим, — это еще не феллахи, и поэтому они не могут по-настоящему знать деревенской жизни».
— Что же, по-твоему, Умм Салем, я не живу в деревне? А где же? — вспылил Абдель-Азим. — Или ты считаешь деревней только дом омды? Если я не знаю, что творится в его доме, значит, я уже и от деревни оторвался? Скажи, пожалуйста, новость какую принесла: «Омда уехал». Небось от жены его, Айши, узнала и, как сорока с новостью на хвосте, сюда прискакала. Думаешь, весь свет клином сошелся на старосте да на его раскрасавице Айше…
— Ты Айшу не трогай, — вставил свое слово шейх Талба. — Она женщина святая… Такое имя, да будет оно благословенным, носила жена нашего пророка Мухаммеда. И очень странно было слышать, что ты, Абдель-Максуд, говорил сегодня в проповеди и об Айше, и о самом Мухаммеде и его сподвижниках. Не могу только понять, какую ты веру исповедуешь, чему людей хочешь научить? Заодно ты уж объясни, что имел в виду, когда говорил будто сам Мухаммед, да будет аллах к нему благосклонным во веки веков, заставил Османа, да будет аллах благосклонен и к нему, при всех просить прощения у бедняков, сподвижников пророка, которых Осман будто бы унизил и оскорбил? Уж не хотел ли ты сравнить сподвижников Мухаммеда с сыном Инсаф, Салемом? Я тебе прямо скажу, ты все это сам придумал. В Коране ничего подобного нет. Это противоречит самому духу ислама.
— А что же, по-твоему, уважаемый шейх, мой Салем не достоин такого сравнения? — вскинулась
— Куда лучше было бы, если бы наш учитель в своей проповеди назвал того, кто нас и теперь оскорбляет и унижает, — горячо подхватил Салем. — Когда меня привязали к пальме и стегали кнутом, точно лошадь, вы, господин шейх, рядом стояли. Стояли и спокойно смотрели. Это тоже, по-вашему, в духе ислама?
— Что ты мелешь, сопляк? — вспылил шейх. — Ишь разошелся! Что мать, что сын — одного поля ягодки. Вот такие и сеют семена неверия. А Абдель-Максуд-эфенди, наш уважаемый учитель, своими сомнительными проповедями им помогает. Вот вам и плоды. Вся деревня погрязла в безверии. Не хотят признавать ни старших, ни знатных… Абдель-Максуд-эфенди прямо проповедует свой новый ислам. Внушает всякие крамольные мысли, которых ни в Коране, ни в других священных книгах не найдешь. У меня есть тексты всех молитв и проповедей, что надлежит читать по пятницам. Там нет ничего и похожего на то, о чем говорит Абдель-Максуд, да и не может быть… Эти молитвы читали всем правоверным испокон века. Их слушали и наши деды, и наши прадеды…
— Ну а кто тебе мешает? Исповедуй и ты такую веру, — примирительным тоном сказал Абдель-Максуд. — А проповеди, доставшиеся тебе от прадедов, побереги для себя. Для нас они устарели. Если хочешь, я тебе помогу их обновить. В нашей библиотеке есть много новых, интересных книг, тебе полезно было бы их почитать. Останемся после собрания и продолжим нашу дискуссию.
— Вот именно — после собрания и спорьте себе на здоровье! — заключил Абдель-Азим. — А мы не за тем здесь собрались. Давайте начинать заседание.
В дверях появилась Тафида. Осмотревшись, направилась туда, где сидели женщины. Они потеснились, а Инсаф, с нескрываемой гордостью окинув влюбленным, материнским взглядом ее ладную, стройную фигуру, усадила девушку рядом с собой, нежно обняв за плечи.
— Ты чего там уселась, бродячая коза? Тебе что, нет другого места? — закричал на дочь шейх Талба.
— Уж не хочешь ли ты, шейх, посадить ее рядом с парнями? — засмеялась Умм Салем. — Разве среди волков козе будет безопасней? Пусть уж лучше останется около нас. Я, во всяком случае, никуда ее от себя не отпущу.
— А женщинам здесь вообще делать нечего. Шли бы себе домой да занялись своим делом. Нечего тут зубоскалить и вводить в грех правоверных.
В зале послышались смешки. Шейх Талба продолжал хулить женщин, а заодно и новые порядки. Все развеселились, и озорные реплики так и посыпались с разных сторон. Женщины улыбались, но ни одна из них не покинула собрания вопреки грозным требованиям шейха.
Абдель-Максуд нетерпеливо застучал по мраморной плите шариковой ручкой.
— Именем аллаха могущественного и милосердного предлагаю начать собрание! — перекрывая шум, объявил он наконец, так и не дождавшись, когда все утихомирятся.
— Пусть Абдель-Азим расскажет нам по порядку о своей встрече с министром! — выкрикнула с места Инсаф.
— О встрече с министром? — переспросил Абдель-Азим. — Ты, наверное, думаешь, встретиться с министром так же просто, как с женой омды? Нет, милочка, к нему не сразу пробьешься. Существует определенный порядок. Так что выше головы не прыгнешь. Сначала в канцелярии мне объяснили, что необходимо подать официальное прошение. В нем по порядку изложить суть нашей просьбы и поставить подписи всех членов комитета АСС и правления кооператива. Это прошение должна привезти наша делегация в составе двух-трех человек, которую и примет потом министр. Но для этого, я убедился, ей придется просидеть в Каире пару дней, если не больше. У министра бумаг — что пшеницы у Ризка, пока дойдет очередь до нашей — пройдет два, а то и три дня. Потом министр должен ознакомиться с нашим прошением, а там уж и жди ответ, примет он нас или нет…