Феллах

аш-Шаркави Абдаррахман

— Опять жалобу писать? — Перебил его какой-то старик. — Ну, видно, дело дохлое! Вспомните, сколько мы писали властям всяких жалоб! А что толку?

— Это ты, дед, зря говоришь! — возразил Абдель-Азим. — Сейчас другие времена, другие власти. Надо только действовать — под лежачий камень вода не течет!..

— Вот ты действовал, а толку что? — въедливо спросила Инсаф. — Ведь хвастался: «Я бывал в Каире, все ходы и выходы знаю». Вот тебе и показали выход. Вернулся несолоно хлебавши. Я ни разу не была в Каире — за всю жизнь не представилось мне такого случая. Но если бы туда попала, клянусь аллахом,

с пустыми руками назад не вернулась бы. Раз нужно к министру, так уж наверняка пробилась бы к нему…

— Министр — это тебе не шейх Талба! — огрызнулся Абдель-Азим.

— Что вы ко мне прицепились? — вспылил шейх. — Каждый так и норовит в мою тарелку подсыпать не соли, так перцу. Если хочешь знать, и шейх Талба может стать министром, не хуже других будет!

— Да хватит вам! — Абдель-Максуд опять застучал ручкой по столу. — У нас здесь собрание или базар? Давайте соблюдать порядок. Кто хочет взять слово, пусть поднимет палец.

— Что мы тебе, школьники? — запальчиво произнес шейх. — Не для того я дожил до седин, чтобы подымать палец, когда хочу высказаться перед людьми! У тебя есть школа, вот ты там и устанавливай свои порядки. А мы как-нибудь без них проживем…

— Итак, — продолжал Абдель-Максуд, не реагируя на замечания шейха, — поступило предложение написать коллективную жалобу на незаконные действия и самоуправство нашего уполномоченного. Он совершил ряд серьезных нарушений закона об аграрной реформе. Нанес ущерб интересам феллахов. Бросил вызов нашей революции. Под этой жалобой подпишутся все жители деревни, и мы ее скрепим печатью. Изберем делегацию, двух человек. Они и вручат нашу петицию министру. А можно поступить и по-другому: не писать никаких петиций, а направить в Каир наших представителей и обязать их добиться встречи с министром и непосредственно ему изложить суть нашего дела. Может, есть еще какие-нибудь предложения? Говорите! А то, когда проголосуем, будет поздно.

Наступила тишина. И вдруг в эту тишину откуда-то издалека ворвался чей-то торопливый незнакомый голос, звучащий на фоне то нарастающего, то спадающего гула.

— Погода сегодня стоит прекрасная, — тараторил этот голос. — Обе команды, которые только что вышли на поле, судя по всему, тоже находятся в прекрасной спортивной форме. Все трибуны стадиона переполнены. Еще минута — и мяч от центра поля направится в сторону чьих-то ворот, увлекая за собой игроков обеих команд…

— Это что еще за болельщики тут объявились? Кто включил транзистор? — раздраженно спросил Абдель-Максуд. — Встань, чтобы все тебя не только слышали, но и видели!

Из дальнего угла поднялся долговязый парень, прижимавший к уху маленький транзистор.

— Извините, сеид учитель, — умоляющим голосом произнес он. — Но сегодня очень ответственный матч. Играет «Ахали» с «Замалеком».

— Вот и слушай его на улице, а нам не мешай! Выйди отсюда! И забирай всех болельщиков. Идите, идите — вас никто здесь не держит! — поторопил их Абдель-Максуд.

Парень, понурив голову, направился к выходу. За ним последовали двое его товарищей, а через некоторое время поднялся еще один. Другие ученики — их было человек двадцать, — занимавшие по школьной привычке самые задние ряды в дальнем углу комнаты, остались сидеть на своих местах, не сводя глаз

с Абдель-Максуда.

— Сеид учитель, нам стыдно за них! — возмущенно произнес чей-то ломающийся голос. — Это городские, их ничто, кроме футбола, не интересует. Мы, конечно, за них в ответе. И это так не оставим, поверьте нам, сеид учитель!

— Спасибо тебе, дорогой, за твои слова. Мы все за них в ответе и общими усилиями обязательно должны на них подействовать. Итак, я повторяю: есть у кого-либо другие предложения?

В это время на улице послышался истошный лай чуть не всех деревенских собак. В дверях появился самодовольно улыбающийся Тауфик Хасанейн. Отвесив присутствующим общий подчеркнуто-церемонный поклон, он с подобострастным видом пропустил вперед мужчину в городском костюме, сшитом по самой последней моде.

— Добро пожаловать, ваша милость! Прошу, прошу вас, бей, проходите. Вы вовремя поспели, — пищал Тауфик.

Тот, кого Тауфик почтительно называл беем, остановился в проходе и с кривой ухмылкой уничтожающим взглядом медленно обвел собравшихся. Это был невысокого роста худощавый мужчина средних лет, с довольно энергичным лицом желтоватого оттенка и глубоко запавшими щеками, между которыми торчали жесткие тонкие усики; непомерно большие, странной формы уши сильно выступали вперед, а напомаженные волосы делали это странное лицо женоподобным. Запутавшаяся где-то в уголках его тонких губ презрительная гримаса придавала ему зловещее выражение. Казалось, оно и пожелтело-то от сжигающей его внутренней ненависти. Остановив наконец шарящий взгляд на Абдель-Максуде, незнакомец, словно стараясь перекрыть все еще немолкнущий собачий лай, натужным голосом скомандовал:

— Распустить собрание! Приказываю всем разойтись. Вы не имеете права его проводить, поскольку не получили на то соответствующего разрешения от органов безопасности… Ну а с организаторами у меня будет особый разговор.

Все будто оцепенели. Воцарилось тягостное молчание.

— Прежде чем выполнить ваше приказание, мы по крайней мере должны узнать, кто вы такой? — не теряя самообладания, с достоинством ответил Абдель-Максуд после продолжительной паузы. — Прошу извинить, ваша милость, но мы вас не знаем.

— Не знаете — так узнаете! — угрожающе прохрипел незнакомец, не стирая с губ уже откровенно презрительной улыбки. — А собственно говоря, кто вы такой? Я требую выполнения приказа и роспуска собрания. Таково указание властей, и я его вам передаю. Кроме того, мне поручено выяснить, кто зачинщик данного сборища и кто подстрекает население к подозрительным выступлениям против властей. Вы можете мне ответить? Я обращаюсь к вам, заместитель омды!

Тауфик Хасанейн, отвесив подобострастный поклон, пробормотал что-то невнятное.

Все присутствующие недоуменно переглянулись: вот так сюрприз! Ай да Тауфик! Вот кто, оказывается, заместитель старосты! И когда только успел? А кто же его назначил? И за что, спрашивается? Ну и чудеса!

— Подойдите поближе! — поманил Тауфика незнакомец. — Откройте, пожалуйста, дверь. Я, наверное, временно займу эту комнату. Да позаботьтесь, чтобы здесь прибрали.

Но народ не собирался расходиться. Тогда незваный гость заорал, брызгая слюной, — слова он произносил явно на каирский манер: