Феллах
Шрифт:
Я заметил, что мой рассказ пробудил у моего брата гордость за свою родину. Слушая о побеге Наполеона, он смеялся, как ребенок, и с почтительным уважением разглядывал стены «Шепарда», которые были немыми свидетелями великих событий, давно уже ставших историей.
«Да, вот это дворец!» — восхищался он, пока мы осматривали «Шепард» со всех сторон.
Мне хотелось показать ему это здание не только снаружи, но и изнутри. Зайти в него, посидеть, полюбоваться его залами, из которых наши предки когда-то выгнали непрошеных гостей.
Едва мы разместились за одним из столиков на балконе,
— Да, тут заступников не найдешь! — произнес мой брат, мрачно покосившись в их сторону.
Я хотел было ободрить его, сказать, что и им недолго осталось ходить по земле Египта, народ их тоже вышвырнет. Но в это время к нам подошел метрдотель ресторана — важный, напыщенный, в черном смокинге, с лоснящимися щеками. На ломаном арабском языке он попросил нас удалиться, и как можно быстрее.
— Это что же за порядки? — возмутился Абдель-Азим. — Разве мы не имеем права посидеть за наши деньги здесь, в своей собственной стране? Как же так, дорогой господин?
Метрдотель не стал с нами даже разговаривать. Через некоторое время он подошел к нам, на этот раз с египетским полицейским. Тот объяснил нам, что появляться в таком одеянии — в галабее и в куфии — здесь запрещено. На это мой брат ему с вызовом ответил:
— Что ж, в следующий раз придем сюда в костюме и при шляпе.
Полицейский нахмурился и с непроницаемым лицом повернулся ко мне. Я представился ему как студент юридического факультета, сказал, что хорошо знаком с законами и, насколько мне известно, никто не имеет права запрещать гражданам посещать в своей национальной одежде любую кофейню и любое общественное место. Это противоречит конституции и ущемляет свободу личности.
Спор затянулся. Кончилось дело тем, что мы очутились в тюремной камере ближайшего полицейского участка Эзбекии. Там нас продержали почти сутки. Помимо нас, туда втолкнули еще с десяток человек. Всю ночь мы не сомкнули глаз, так как в камере не то чтобы лечь — присесть было негде. Утром всех нас скопом повели к полицейскому начальнику. Выслушав нашу историю, начальник долго смеялся. Потом вдруг посерьезнел и сказал с горечью:
— Да, мы пока не хозяева в собственной стране. Что поделаешь? А речь, которую ты произнес в «Шепарде», я бы тебе не советовал произносить нигде. Гражданин, свобода — это опасные, крамольные слова. Их родила французская революция, которая провозгласила республику. А у нас — королевство. И аллах тебя упаси критиковать наши порядки… Ну ничего! Надеюсь, теперь ты станешь умнее…
Но Абдель-Азим продолжал возмущаться тем, что нас задержали и посадили в тюрьму незаконно, ибо мы не совершили никакого преступления, и офицер даже извинился перед нами. Однако мне этого показалось мало.
— Да продлит аллах твою жизнь! Ты настоящий египтянин! Истинный патриот!
Я тоже готов был расцеловать этого офицера. До сих пор помню его открытое, смелое лицо, чуть грустные глаза и застенчивую, будто виноватую улыбку, когда он слушал наш полный возмущения рассказ.
Да, я хорошо понимаю, почему тебе захотелось, Абдель-Азим, пойти в «Шепард». Все не можешь забыть ночь, когда нам пришлось подпирать стены тюремной камеры. Вот и попили мы с тобой чайку в «Шепарде»!
Но как здесь все изменилось! С трудом можно было узнать эти места. Старого «Шепарда» уже давно нет — он сгорел во время пожара. И того дерева, живого свидетеля героических событий прошлого, тоже нет — его срубили… А участок, на котором когда-то стоял отель, превратили в футбольное поле.
Новый отель «Шепард» приветливо смотрел на нас своими окнами. Теперь мы могли, ничем не рискуя, войти в него. Двери отеля открыты для каждого. Их гостеприимно распахнул перед нами улыбающийся швейцар-египтянин.
Абдель-Азим с достоинством вошел в вестибюль. Остановился, посмотрел по сторонам и с гордым видом победителя произнес:
— Ну, вот мы и побывали в «Шепарде»!.. А теперь пойдем в министерство.
— Как? — недоуменно спросил я. — Ты же хотел выпить кофе!..
— Некогда нам рассиживаться в кофейнях. Есть дела поважнее… Я своими глазами увидел, как тут все изменилось. Большие перемены, что и говорить! Я доволен. Теперь я здесь уже не чувствую себя незваным гостем. Я в своей стране, я ее хозяин. Стою на родной земле. На земле своих предков! И вся она принадлежит мне!..
«Это ты хорошо сказал, Абдель-Азим, — земля наших предков! Для тебя страна — это прежде всего земля, а не просто укромный уголок, который мы тщетно пытались отыскать в «Шепарде» четверть века назад. Как прекрасно и значительно звучат эти слова именно в твоих устах!..
Ты доволен переменами в стране, Абдель-Азим. А я вот смотрю на тебя и восхищаюсь переменами, которые произошли в тебе самом. Ты стал думать и говорить совсем по-иному. Где ты научился так точно выражать свои мысли?»
Мне очень хотелось спросить его об этом, но я понимал, что это нетактично. Большую часть дороги мы прошли молча. Уже подходя к министерству, я спросил:
— А ты когда уезжаешь?
— Да вот как только улажу свои дела. Нельзя мне вернуться отсюда с пустыми руками. Кто же, если не мы сами, поможет нам тогда справиться с реакционерами, покончить с отсталым мышлением?..
«Неужели я не ослышался? Неужели это ты, Абдель-Азим, простой феллах, собираешься бороться с отсталым мышлением? Кто тебя научил таким словам?»
Очевидно, у меня на лице отражалось недоумение, и Абдель-Азим, снисходительно улыбнувшись, решил рассеять мои сомнения.