Феллах
Шрифт:
Подумать только, и это та самая Тафида, которая недавно была маленькой девчонкой и которую шейх Талба таскал с собой, отправляясь читать Коран к кому-либо из богатых людей. Я ее частенько встречал. Меня уже тогда поразила красота ее широко раскрытых больших глаз. Как она радовалась каждому куску пшеничного хлеба! С каким аппетитом уплетала она его за обе щеки! Тафида вечно что-нибудь жевала. То ела лепешку, то грызла орешки. Какой бы большой кусок хлеба ни оказывался у нее в руке, она ловко с ним управлялась. Шейх Талба пытался иногда ее удержать, просил оставить хоть кусочек ему, но она, не внимая его просьбам, съедала все до последней крошки. Приходилось лишь удивляться ее ненасытности. И как такие маленькие зубки могли пережевывать столько пищи?
Девушка не успела сделать и двух шагов, как ее догнал Тауфик.
— Послушай,
Тафида с величайшей осторожностью мелкими шажками пробиралась по грязи, боясь поскользнуться. Обходя или перепрыгивая лужи, она подхватывала подол длинного платья, демонстрируя при этом свои стройные, красивые ножки.
— Да, трудновато у нас ходить по грязи в длинном платье, — то ли серьезно, то ли шутя произнес Абдель-Азим, провожая ее взглядом. — А почему бы и ей не одеть короткую юбку, какие носят в Каире? И ножки выставила бы напоказ, и подол бы не замочила. А если б еще научилась вихлять задом, как каирские женщины, тут бы все мужчины попадали.
Глава 3
Прошло четыре дня, а комитет все еще не провел заседание. Четыре вечера подряд члены кооператива ждали Ризка, но так и не дождались. Послали за ним нарочных, но он заявил, что не может рисковать своей породистой лошадью — по такой грязи она, того и гляди, ногу сломает. Вот если дорогу выровняют, тогда другое дело! Может, он и решится. А вообще-то соломы в деревне много, пусть хоть ее разбросают по дороге…
Вот так-то! Выходит, члены кооператива должны из кожи вон лезть, чтобы лошадь Ризк-бея не поскользнулась! Такие почести раньше разве что губернатору оказывали. А теперь — подумать только — лошади секретаря сельского комитета Арабского социалистического союза и председателя кооператива! И ладно бы Ризк-бей жил далеко. А то ведь до правления рукой подать, не больше двухсот шагов. Эх, да что и говорить?! Разве такой человек может руководить кооперативом?
Но Ризк-бей рассуждал по-другому: «Я в деревне главный, и созывать собрание никто, кроме меня, не имеет права. Сейчас, на мой взгляд, незачем проводить заседание правления, и поэтому удостаивать его своим присутствием я не намерен. Ясно вам, господа феллахи, уважаемые члены кооператива? К тому же собрание, которое направило Абдель-Азима в Каир, я считаю незаконным и не признаю его решения. Вы его посылали, вы и заслушивайте. А меня доклад вашего Абдель-Азима не интересует. Я его в Каир не отправлял и вести переговоры не уполномочивал. Что бы ему там ни наговорили, меня это не касается. На это мне наплевать. Нравятся вам мои слова или нет — мне тоже наплевать. Кто со мной согласен, тот будет удостоен моей милости. Кто не согласен — пусть идет на все четыре стороны. По дороге может и водицы испить, пыл свой остудить — благо после дождя лужи глубокие, воды вволю».
Наступил пятый день, но Ризк оставался непреклонным. Он не шел в правление и упорно отказывался созывать людей. Осторожные увещевания шейха Талбы выводили его из себя.
— Хватит, досточтимый! — прерывал он его. — Ради аллаха, не уговаривай меня. И слушать не хочу! Почему я должен идти у них на поводу? И так уж они слишком далеко зашли. Увидел бы мой покойный отец, до чего мы докатились! Давно пора проучить тех, кто сеет смуту и подвергает людей искушениям… Так что не уговаривай меня. Да и чего ты заладил: «Ризк-бей! Ризк-бей!» Какой я теперь бей?
— То есть как же так? Конечно, бей. Испокон веков вы здесь были нашими господами, господами и останетесь. Это самим аллахом предначертано. Помню вашего покойного родителя Аталлу-бея, царство ему небесное. Вот уж кто умел потребовать к себе уважения! Бывало, к вашему дому никто не решался подъехать верхом на лошади или в коляске. Каждый считал своим долгом спешиться и идти рядом с лошадью. Боялись старого бея… Вы, конечно, тоже высокочтимый человек, занимаете очень видное и важное место. Но времена теперь, понятно, другие. В деревне развелось много смутьянов. Вот они и задают тон. Распространяют крамолу, сеют в народе неверие.
Слова шейха Талбы не только ласкали слух Ризк-бея, по и проливали бальзам на его душу. Он опять обрел уверенность в себе и спокойствие, которых лишился было из-за проклятой затеи Абдель-Азима.
Ризк-бей вынул из кармана серебряный портсигар, открыл его, щелкнув крышкой, и церемонно протянул шейху. Тот с учтивым поклоном осторожно вытащил из-под золотистой тесемки длинную американскую сигарету и, повертев ее в пальцах, с заискивающей улыбкой произнес:
— О, если благодаря вашей щедрости я мог бы хоть раз в день выкуривать такую ароматную сигарету! Тогда аллах, наверное, вознаградил бы вас за доставляемую мне радость — вы стали бы еще могущественнее. Нет, пожалуйста, раскурите ее сами! Спасибо… Ах, какой запах! Какой аромат!
Шейх Талба с наслаждением затянулся несколько раз и уселся поудобнее, расправив широкую галабею, а потом закутался в нее. Галабея эта из тонкой шерстяной ткани была ему особенно дорога. Ее подарил ему Ризк-бей. Каждый год он делал шейху подарки. Правда, галабея была уже изрядно поношена и края ее заметно обтрепались, к тому же она была явно велика: в нее могли влезть по крайней мере двое таких, как Талба. Но, ощущая прикосновение к своему телу тонкой дорогой ткани, шейх чувствовал себя беем, сильным, могущественным и счастливым.
Выкурив сигарету, он погладил свою коротко подстриженную седую бородку. Его смуглое лицо было худым, а щеки казались особенно впалыми из-за широких скул. Шейх коснулся пальцами края белоснежной чалмы, обмотанной вокруг ярко-синей фески. Глядя на этого тщедушного старика с изможденным лицом, трудно было поверить, что он мог дать жизнь такой цветущей девушке, как Тафида. Ее большие черные глаза и молодое тело излучали жизненную силу и любовь, которая, казалось, изливалась на весь мир. Шейх гордился своей дочерью. В этом суетном мире только она была для него самым родным и близким существом, составляла его единственное богатство. После смерти жены он ни на шаг не отпускал от себя малютку. Куда бы он ни шел — всюду брал с собой Тафиду. Когда же она настолько подросла, что стала вполне взрослой и к тому же привлекательной девушкой, на которую все чаще заглядывались деревенские мужчины, он начал всерьез опасаться оставлять ее дома одну. От этих деревенских всего можно было ожидать. Это же скопище джинов и шайтанов. А о молодежи и говорить нечего — сплошь нечестивцы и богохульники. Нет для них ничего святого. Поэтому-то шейх и заставлял Тафиду ходить с ним но домам, где он читал Коран. Вот и сегодня он взял ее с собой к Ризк-бею. Здесь она пробудет до тех пор, пока он не уйдет отсюда. Правда, может быть, он решится отпустить ее немного раньше, чтобы она приготовила в доме все для ужина. Ну, а о еде беспокоиться нечего. Из дома Ризк-бея она не уйдет с пустыми руками. Теперь Ризк-бей стал примерным семьянином. Жена у него прекрасная хозяйка. В Тафиде она просто души не чает. Любит ее, как родную дочь. Всегда потчует всякими вкусными вещами.
У Ризка есть и дети: дочь и четыре сына. Но дочь живет в Каире у своего дяди Фархат-бея, учится на литературном факультете, а мальчишек каждое утро возят на пролетке в уездный центр в школу, откуда они возвращаются после полудня.
Шейху Талбе хорошо знаком дом Ризк-бея. Все здесь навевает воспоминания. Шейх помнит еще, когда начали строить этот дом, или дворец, как его всегда называли в деревне. При закладке фундамента старый бей, отец Ризка, велел шейху Талбе читать Коран, чтобы скрепить фундамент дома святыми словами из божественной книги. Он помнит и как пристраивали балкон, и как сажали вокруг дома пальмы — это тоже сопровождалось чтением Корана. И тополя, и акации, посаженные вперемежку с пальмами, тоже были освящены прочитанными им молитвами. Шейх даже помнит, какие именно суры он тогда читал.