Феникс
Шрифт:
— Почему я!.. Мне вообще не приходилось еще высказываться. Слишком мало увидено и услышано.
— Значит, дорогой шарфюрер, вы молчали?
— Конечно.
— Даже у штурмбаннфюрера?
«Знает. Все знает. Из гестапо сведения просочились на Ноенбургерштрасое. Или просто эта дама связана с политической полицией. Вот почему она едет с ним в машине, почему сидит рядом».
Рука спутницы все еще лежала на спинке сидения, а ладонь мягко давила плечо. Прижимала пуговицу погона. Он терпел, именно терпел это прикосновение. Никакого удовольствия Саид не испытывал — только тягость. Тягость, напоминавшую о чужой силе, чужом праве распоряжаться им. Умелой рукой,
— Штурмбаннфюреру вы сказали, а мне не решаетесь… Или забыли?..
Она убрала руку, неторопливо, словно нехотя, стала поправлять прическу. Утопила пальцы в своих пышных светло-оранжевых волосах. Теперь локоть касался Саида.
— Говорят, что один из недавно прибывших туркестанцев навестил Чокаева в день его смерти.
«Неужели меня кто-то видел в госпитале? — вздрогнул Исламбек. — Кажется, в вестибюле было пусто. И в парке тоже. Когда вышла сестра с посетителем, мужчиной в серой шляпе, он, Саид, сидел на скамейке за деревом. Они не заметили его. Потом сестра вернулась одна. Поднялась на крыльцо. Закрыла за собой дверь. С минуту провожала взглядом мужчину — дверь была стеклянная. Саиду показалось, что она запоминала посетителей».
— Возможно, все работники комитета беспокоились о здоровье господина Чокаева и навещали его.
— В тот день?
— Кажется, и в тот день.
— Похвальное внимание… — Спутница откинула голову на спинку сидения и рассмеялась. Улыбалась она постоянно, это было естественным ее состоянием, а смех вспыхивал лишь в особых случаях — когда фрау волновалась. Сейчас пришло волнение: — Кто же был так заботлив в тот день?
Она ждала прямого ответа. Теперь Саид не мог отделаться ни молчанием, ни общей фразой. Только конкретность требовала его спутница.
— Боюсь ошибиться, — снова уклонился Саид. — Точный ответ может дать лишь человек, видевший этого туркестанца.
— Кто он?
— Служитель госпиталя…
Спутница Исламбека подсказала:
— Сестра Блюмберг?
— Простите, я не знаю, но какую-то сестру… люди действительно упоминали.
Ладонь снова оказалась на плече Саида. Снова поползли пальцы по погону. Добрались до шеи и выше, к пилотке. Стали гладить его волосы. Задумчиво, нежно. Смущение все-таки коснулось Исламбека. Он зарделся.
— Милый шарфюрер… — почти у самого лица Саяда прозвучал шепот. — Неужели вам не хотелось бы одеть погоны гауптманна?
— Я не могу думать об этом.
— Вы уже говорили, приятная скромность… Но ведь Хаит думает… Подумайте и вы…
«Опель» резко затормозил, и Исламбек качнулся. Рука спутницы придержала его плечо и, кажется, чуть-чуть склонила влево. Он мог бы коснуться щекой ее лица. Но на каком-то расстоянии застыл. Она расхохоталась. Ей показалась забавной такая случайность. И, чтобы не дать событию пройти незамеченным, покачала осуждающе головой. Шутливо, конечно.
— Шонгаузераллей, 57? — сухо спросил, вернее, утвердил, шофер и глянул для уточнения на серый высокий дом.
Спутница тоже глянула.
— Боже, как давно я не была здесь…
Исламбек вышел из «опеля» и помог выбраться фрау.
— Подождите, — бросила она водителю, — я поеду обратно.
Они вошли в подъезд. Старый, полутемный, облупившийся по стенам подъезд. Необходимо было подняться на четвертый этаж. Спутница оперлась на руку Саида.
— Как трудно возвращаться к прошлому, — произнесла она раздумчиво. — И не хочется…
На первой лестничной площадке она неожиданно повеселела:
— Это символические ступени…
Она остановилась. Чтобы передохнуть. Нет, дала возможность Исламбеку осмыслить сказанное ею. Понять. И, может, оценить.
Саид промолчал.
5
Ему надо было немедленно увидеть Ольшера. Немедленно. С первого же почтового пункта он позвонил в управление СС переводчице Надие. Она выслушала его и выразила сочувствие… И только! Капитана не было в управлении.
— Повторите звонок через два часа.
Через два часа капитана снова не оказалось.
Саид вызывал переводчицу каждые пятнадцать минут до окончания ее дежурства. Безуспешно. Потом в приемную села ее заместительница и тоже отвечала: «Нет, нет!» Вечером: «Гауптштурмфюрер занят». Еще — занят. И еще — занят. Наконец: «Капитан уехал».
Утром он снова позвонил Ольшеру, но было уже поздно. Так сказал сам гауптштурмфюрер, приняв Ислам-бека. Почему поздно, не объяснил. Впрочем, Саид догадывался. Чувствовал, во всяком случае, что может опоздать, и торопился. Торопился вчера, еще во время беседы с Рут Хенкель, — он узнал это имя позже, в квартире ее отца, старика Пауля, — торопился, расставшись с ней. Все время спешил. И не успел.
Ему казалось: самое главное — фамилия сестры Блюмберг. Почему-то в сестре этой, в маленьком событии, связанном с ней, таилось важное. Неизвестно что, но важное. Ведь не случайно гестапо заинтересовалось «убийством» Чокаева. А тут улика. Свое появление в госпитале Саид скрыл. Скрыл от всех. Даже от Ольшера. А сестра — это свидетель. Свидетель официальный.
Саид ждал, что капитан начнет «копаться» в его сообщении. Уточнять. Но Ольшер лишь спросил: «Фрау Хенкель знает фамилию сестры? Сама назвала ее?» Совсем другое интересовало капитана. Хвастливая фраза Рут о президенте. Вот что. Он встревожился, если вообще может встревожиться человек, сохраняющий спокойствие и выдержку как форму существования. Широкий ободок очков, скрывавший маленькие глаза капитана — они сидели где-то в глубине, под бровями, — не давал возможности Саиду увидеть, что происходит с Ольшером. Лицо ничего не выражало. И весь он казался собранным, ровным. Но там, там, за очками, горел тревожный огонек. Иначе Ольшер не взял бы торопливо трубку и не позвонил куда-то.
Он намеревался говорить о деле, но вспомнил о шар-фюрере, сидевшем в кабинете, и ограничился коротким предупреждением:
— Барон? Я буду у вас через пятнадцать минут.
Позвал секретаря. Приказал строго:
— Машину! Немедленно.
Прощаясь с Исламбеком, произнес с чувством:
— Благодарю вас, господин шарфюрер.
«За что он благодарит меня? — подумал Саид. — Неужели такой пустяк имеет значение для руководителя “Тюркостштелле”?»
С этой стороны Рейхстага всегда было тихо. Хотя окна министерства выходил на Фридрихштрассе и внизу гудела улица с ее потоком машин и автобусов, с непрерывной лентой пешеходов, то широкой, то узкой в определенное время дня, к подъезду торжественно-молчаливого здания редко приближались «опели» и «мерседесы». Удивительно, зачем здесь стояли часовые, от кого они охраняли министерство? Никто не покушался на его тишину, никто не рвался вовнутрь. Впрочем, уж пятый год у каждого официального учреждения дежурят полицейские или эсэсманны. В основном, эсэсманны. Лишь иногда — солдаты вермахта. В момент пребывания в рейхстаге или министерствах «членов триумвирата» число солдат доходит до нескольких сотен.