Феникс

Арбенов Эдуард

— Это ваша анкета…

И опять пауза. Кажется, Надие не спросила, а объявила. Хочет уличить его в чем-то.

— Я случайно залила ее чернилами, — переводчица не поднимает глаз на Исламбека, смущена чем-то. Понятно, не научилась еще лгать, бедняга. — Перепишите и внесите… уточнения, пожалуйста.

Все это она сказала по-тюркски. С хорошим произношением. Чуть гортанным — так говорят в Стамбуле и Измире. Значит, турчанка. Ясно. Он и тогда еще догадался, что секретарша не его соотечественница. Но как попала в

Германию? Впрочем, о переводчице ли сейчас надо думать. На короткое мгновение она заняла Саида своей тайной, главное — анкета, протянутая ему.

Саид, как мог пристальнее, посмотрел в глаза переводчице. Надеялся прочесть в них если не ответ на свои тревоги и сомнения, то хотя бы предостережение или намек какой-то. Наконец понять состояние Надие. С чем она протягивала бумагу, с каким чувством? Не брал анкету, ждал. Пусть поднимет глаза. Надие не поднимала. Уткнулась в стол, в блокнот свой голубой, и даже ресницами не вспархивала, не пыталась увидеть лицо Саида.

Дальше тянуть было нельзя. Исламбек коснулся пальцами листка. Сжал его.

— Вы свободны, господин шарфюрер, — произнесла официально Надие и сделала пометку на его пропуске. — Вернете завтра.

Теперь глянула. Мельком. Но этого было достаточно. Она взволнована. Напугана. Чем-то. Как тогда у Ольшера. Словно ей трудно видеть чужую обреченность. Невмоготу. Спасибо и за это. Его все-таки предостерегает взгляд Надие. За простой процедурой замены анкеты что-то кроется.

А может быть, она всегда так смотрит. И никакого предостережения, никакого участия, никакой тревоги.

Он к двери уже подходил, с этой своей критической мыслью, когда Надие сказала. Вслед:

— Сестра Блюмберг отравилась газом.

Еще одна загадка. Брошено зернышко. Крошечное. Брошено не случайно. Оно должно произрасти. Дать всходы. Он должен увидеть плоды. Сейчас. Это дело его мысли. Его фантазии.

У порога Саид подождал. Не подскажет ли переводчица, как растить зернышко? Она наверняка знает. Она все знает. Женщина так просто не будет сеять загадки. Тем более в чужой душе.

Оглянуться или нет? Выдать свое любопытство? Или сделать вид, что такой пустяк его не занимает?

А это, видно, не пустяк, не случайность. О Блюмберг говорила Рут, говорил Ольшер. Сестра Блюмберг провожала того человека из госпиталя. Смотрела через дверь вслед. И Надие тоже не случайно назвала ее фамилию. Знала, что она известна Исламбеку.

— Бедняжка…

Надие, кажется, сочувственно вздохнула. Ничего не значащий для Саида вздох. Эмоции. Игра. Ему нужна связь между сказанным до этого переводчицей и анкетой. Связь с его собственной судьбой. Он назвал фамилию сестры Ольшеру, тот позвонил кому-то в рейхстаг, поехал куда-то — и Блюмберг внезапно отравилась газом. Исламбек имеет определенное причастие к событию. И не один Исламбек. А возможно, не сестра центр события. Саид!

Он оглянулся.

Напрасно. Надие склонилась над бумагами. Что-то писала. Старательно. Переводчица не собиралась ничего добавить. Разговор с посетителем окончен.

— Вы уверены, что она еврейка?

— Прямых доказательств нет, господин майор… Но брат ее матери находится в трудовом лагере номер 274 дробь 16.

— Из-за жены?

— Не только из-за жены… Мать Блюмберг наполовину еврейка.

— Значит, кровь?

— Да.

— Надо проверить списки в отделе Шлецера.

— Уже проверены, господин майор. Сестра Блюмберг не числится. Это понятно, иначе она не жила бы в Берлине и не работала в госпитале.

— Ясно. Самоубийство из-за боязни разоблачения. Вы все хорошо проверили, господин Берг. Благодарю.

— Хайль!

— Вы свободны, господин оберштурмфюрер.

Берг поклонился, но не ушел.

— Одна деталь, господин майор.

— Что еще?

— Списки у Шлецера до меня проверяла одна дама…

— Просто дама?

— Нет, ее прислали из Восточного министерства.

— С какой целью?

— Наши задачи совпали.

— Вот как! Этой Блюмберг интересуются многие.

— Да, господин майор.

— И еще одна деталь…

Штурмбаннфюрер не откликнулся. Тяжелое его лицо склонилось над папкой. Папка, кажется, интересовала его теперь. С сестрой из госпиталя все покончено, и она не должна больше занимать гестапо.

Однако Берг, дотошный Рудольф Берг, отвлекал его. Насильно.

— В последних показаниях Блюмберг фигурирует какой-то туркестанец. Он приходил в госпиталь до официального визита заместителя Чокаева, не был принят, но оставался, по ее словам, в парке целый час. Блюмберг видела его. Через дверь и в окно из палаты.

— Кто этот туркестанец? — Майор поднял голову, жадно глянул в глаза старшему лейтенанту. Ему нужна была фамилия.

— Она не сказала, — огорчил его Берг.

— Скрыла?

— Видимо, не знала. Я имел в виду при новом допросе показать фотографии. И не успел…

Тяжелая челюсть майора сдвинулась влево. Скривились губы. Так он изображал досаду.

— Нельзя ничего откладывать, дорогой оберштурмфюрер. Время опережает нас.

— Я понимаю, господин майор…

— Вы свободны, — снова напомнил штурмбаннфюрер.

И снова Берг не ушел.

— Продолжать поиски этого туркестанца? Или нет?

Майор поставил челюсть на место. Выдавил через плотные губы:

— Продолжайте…

Наконец Берг освободил его. Направился по узкому ковру к выходу. Шагал легко. Пружиняще. Высокая фигура гестаповца плыла по какой-то четкой линии, без покачиваний, словно он двигался на проводе.

— Да! — окликнул его майор.

Крутой поворот. Опять без колебаний.

— Слушаю!

— Вы закончили дело по Бель-Альянсштрассе?