Феникс
Шрифт:
"А танки-то зенитные", - произнес кто-то штатскую ахинею. Из башни последней машины торчали два тонких ствола, задранные кверху. Мужик перестал лаяться с женщиной, посмотрел в окно и сказал уверенным голосом знатока боевой техники: "Зенитных танков не бывает. Это самоходные зенитные установки "Шилка", это еще советское наследие. А вон та - ракетная, "Ястреб-2", которые нам поставила Россия. Как шмальнет - мало не покажется..."
Мне подумалось, что бронетехника занимает позицию для отражения воздушного налета. Это место, на мой взгляд, было весьма удобным. Справа машины были
На бульваре стоял военный регулировщик, движение машин было скованным. Какое-то время параллельным курсом с нами катил по рельсам новенький литавский "гладиолус", весь разрисованный рекламой на мотоциклетную тему. На задней площадке моновагонна, на половине для неграждан, хорошо видимая в ярком аквариумном свете, стояла девушка, или молодая женщина, очень красивая. Паниковский был бы в экстазе. Положив руки на горизонтальную оконную штангу, она смотрела на мир грустными глазами.
Я загадал, если она взглянет на меня, хотя бы мельком, то мои картины на выставке ожидает успех. Однако чУдная фемина смотрела на "мерседес", который вклинился между моим автобусом и ее трамваем. "Ну взгляни же, посмотри на меня!" - взывал я к ней мысленно, телепатировал, едва сдерживаясь, чтобы не ударить кулаком по глухонемому стеклу. Но все мои усилия были тщетны. И лишь когда мы разъезжались - она направо (через мост, в свою Литавию), я прямо, - и проклятый "мерс" газанул вперед, женщина подняла на меня глаза. Наши взгляды встретились лишь на мгновенье и тут же разошлись навеки. И уже (но все же ликуя!) я видел удаляющуюся, аэродинамическую корму "гладиолуса".
В 01-00 ложусь спать. Долго не могу заснуть, Вдруг вижу в черном квадрате окна, не задернутого шторами, в звездном провале между тучами, на большой высоте, появляется чудесный корабль - пепельно-серебристый, удлиненный, как цеппелин, с включенными габаритными огнями и двумя белыми прожекторами на носу и корме. Слегка накренясь, он летит медленно и совершенно бесшумно. Таинственный, как "Наутилус" капитана Немо. Чуждый заботам и горестям этого мира.
Пока я вскакивал с постели, прижимался лбом к холодному стеклу окна, он безвозвратно исчезает в глубинах небесного океана.
12 АВГУСТА
На часах 9-20. Пора вставать. За завтраком слушаю по транзисторному приемнику "Голос России", транслируемый специально на Прибалтику. Первым делом помянули нашу республику. Все ту же больную для себя тему муссируют: признавать нас или погодить, посмотреть, как дело обернется. В интонациях ведущего, однако, чувствуется явная симпатия к нашему народу. Еще бы, как ни крути, а Леберли - новое русское государство. Более русское, чем сама Россия. Но для соблюдения объективности пожурили слегка Голощекова за не соблюдение им прав человека в полном объеме, сообщили, что мы, перенимая не самое лучшее из опыта китайских товарищей, вчера снова расстреляли несколько чиновников-коррупционеров и убийц-маньяков.
Пока я ставлю мольберт на рабочее место, укрепляю подрамник и готовлю краски, она, в чем мать родила, устраивается на диване. Стараясь не сбить складки шелкового покрывала, она улеглась, коротко взвизгнув, от соприкосновения с холодным материалом драпировки.
Я беру в руку палочку сангины, смотрю на "модель".
– Ну что ты вся скукожилась?
– говорю я недовольным тоном.
– Прими позу.
– Холодно!
– жалуется она.
– На улице лето, а ей холодно.
– Я направляюсь в кладовку за рефлектором.
Установив металлическую тарелку рефлектора на пол и включив его в сеть, я направляю поток инфракрасных лучей на свою гусиннокожую модель.
– Кайф!
– выдыхает она, расслабляясь и принимая рабочую позу.
– Ты этак разоришь меня, - полушутя, полусерьезно ворчу я, имея в виду то, что рефлектор жрал электроэнергию с чудовищной ненасытностью полтергейста.
– Ладно, ладно, не скупердяйничай, - парирует она, нежась в потоках теплого воздуха.
– Нечего экономить на здоровье трудящихся.
– Да уж, много на вас заработаешь, особенно когда тебя ужимают со всех сторон...
– На тебя что, наезжают?
– интересуется она, отбрасывая рукой блестящий каскад своих длинных и густых волос с благородным оттенком красного дерева. Такие волосы - признак хорошей породы. Как говорил Лермонтов устами Печорина: порода в женщине, как и у лошади, многое значит.
Я вкратце обрисовываю ситуацию с выставкой и сообщаю, что портретами мне, очевидно, придется пожертвовать.
– А телевидение будет на презентации?
– деловито интересуется Галина.
– Я, думаю, что будет, - отвечаю я, как можно более безразличным тоном, смешивая краски на палитре в поисках нужного оттенка.
– Тогда я этого тебе никогда не прощу!
– обижается Галина и надувает губки.
Я хотел было направить ее праведный гнев на истинного виновника, вернее, виновницу - на нашу Президентшу с ее необоримым либидо, истощившего и подорвавшего силы двух ее мужей и троих любовников, - но благоразумно передумал и принял огонь на себя. Чтобы оправдаться и принизить значение потерь, взываю я к ее гражданским чувствам: