Ферзи

Чернявская Татьяна

Подтянув к подбородку колени, Снежев немного покрутился, устраиваясь, и в который раз попытался заснуть. После долгих уговоров, угроз и мольбы Его Величество Сон вальяжно и нехотя изволил приблизиться к страждущему. Вот уже скипетр простёрся над светловолосой головой, и золотой сонный песок с пощёлкиванием стал осыпаться, как двери овина с грохотом отворились, едва не вылетев из косяка. Парень нервно дёрнулся и только силой пальцев, вцепившихся в край приступка, удержался от падения на грязный земляной пол. Из дверного проёма донеслось боевое заклятье, заставившее волосы на теле встать дыбом. Кто-то с грубейшими ошибками, дурным низким голосом на распев шептал боевые заклятия, сплетая в невообразимую тарабарщину всё в подряд, включая парочку бытовых и строчки из молитвы. Ему вторил второй, потоньше, но всё время срывался в истеричное хихиканье с редкими всхрюкиваниями качественной

истерики. Речитатив стал глуше, но к вящему ужасу невольного слушателя приближался вместе с нестройным шарканьем двух пар ног.

– К-кажися нету, - громко и как-то надрывно зашептал более тонкий голос, всё больше напоминая лирическое сопрано рыжей бестии.
– Давай скорее, пока Вильку не разбудили.

Смертельно опасный бубнёж, так неприятно напоминающий заупокойную службу в храме, резко оборвался, и, не успел Виль порадоваться, как в плечо прилетела чья-то нога. Потом вторая едва не раздробила остатки носа, благо Вилю удалось вовремя увернуться. Потом была тихая ругань, неловкие шебаршения, толчки и под занавес громогласное падение лестницы.

– Пьянь, - злобно прошипел молодой человек, потирая ушибленное плечо.

Поднявшееся было самоуважение засохло на корню, печально взбрыкнув побегами. Никто не думал бояться и трепетать, никто не помышлял об извинениях.... Они полночи где-то пили.... Руки непроизвольно потянулись к свисающим с сеновала волосам.

День пятый

Над маленькой, уютно спрятавшейся от излишне ретивых сборщиков налогов и княжеских контролёров деревней занимался рассвет. По макушкам величественных сосен скользили вялые лучи солнца, блёклые от облачной мути, что сырой плёнкой застилала небо. Сонные лучики поглаживали коньки покатых, словно вросших в стволы крыш, рассеянно ласкали соломенную кровлю, огибая гордые, но унизительно одинокие колодцы. На маленьких, отвоёванных у леса и его прожорливых обитателей огородиках нежнейшей росой вспыхивали тщедушные кустики помидоров и скромно шелестела сочными листьями картофельная ботва. Прохладный, немного вязкий от влажности воздух неловко подрагивал от танца длинных теней и солнечного света, продолжая настороженно бояться возвращения ночи и её обитателей. Трепетная тишина рассвета лишь изредка нарушалась нетерпеливым мычанием готовых к утренней дойке коров, редким хлопаньем ставень у наиболее рачительных хозяек. Это нисколько не разрушало идиллию, напротив, придавало ей живости и наивного очарования томного деревенского утра, которым так любят умиляться не обременённые хозяйством городские внучата, ссылаемые на лето к бабушкам. Вот так бы и лежать, нежась в пробивающихся сквозь кружевную занавеску утренних лучах, добирая остатки просыпанного в воздухе сна и лелея разомлевшее на солнышке тело, пока сладкие дрожжевые ароматы с кухни не поманят тёплым хлебом и кружкой парного молока с мёдом и черникой. И всё бы замечательно, если бы не...

– ВИ-И-ИЛЬ!!!

Истошный женский вопль заставил дребезжать ставни и испуганно ржать лошадей. Шедшая от колодца немолодая женщина потрясённо присела, расплёскивая воду и роняя с коромысла жестяные вёдра. Надрывно заорал перепуганный спросонья младенец на другом конце деревни.

– Сво-о-олочь!

Рыжий бойцовский петух благодаря драчливости и лисам оставшийся единственным в этом "луче" подавился собственным утренним кличем, позорно свалившись с плетня.

– Убью, паршивца!
– рёв раздался совсем рядом и был, хоть и не таким громким, как прежде, но более информативным.

Лютовать с утра пораньше изволила Госпожа Ведьма, как местные успели окрестить рыжую чародейку после вчерашнего забега: уж больно схоже девчонка верещала да проклятьями сыпала. Молоденькая травница, что путешествовала с братом и кузиной, казалось, не желала довольствоваться вчерашним скандалом и требовала продолжения набегов. Несчастный староста уже начинал сожалеть, что позволил этой компании заночевать в деревне. Не стоила пара коров такой нервотрёпки, ой, как не стоила.

Грозная Госпожа Ведьма, она же Травительница года, она же будущая заведующая кафедры, стояла на самом краю сеновала, уперев в бока маленькие кулачки, и от раздражения только пыхтела и поджимала пальцы на ногах. Вся отчаянно-напряжённая фигура слегка дрожала, готовая толи сорваться в немедленный бег, толи рухнуть от переизбытка адреналина. Побелевшие от гнева губы были плотно сжаты, носик сморщен в боевом угаре. Большие серые глаза воинственно блестели из-под встрёпанной чёлки. На всё, что было выше чёлки, лучше было не смотреть. Шикарные рыжевато-каштановые кудри,

гордость и отрада молодой чародейки, на чей уход уходила треть всех травяных сборов, ныне представляли собой зрелище невообразимое и пугающее. Надранные и спутавшиеся локоны по утрам и ранее не являли собой верха парикмахерского искусства, ныне же ими вполне можно было довести до разрыва сердца служащих небольшого столичного салона. Свежайшее местами даже слегка сыроватое сено неровным слоем укрывало качественный колтун, вперемешку с прелой иглицей и кусками толчёной побелки. В отдельные лихо торчащие из колтуна пряди искусно и старательно были вплетены куски заячьей шкуры, куриные перья и затёртые ремешки старой упряжи, раскачивающиеся при каждом движении и лупящие по плечам и спине. Из центра конструкции торчала вмотанная осевая спица оставшаяся от празднования Средницы и посему пёстро украшенная подкопченными у костра лентами. Венчала же сие произведение искусств намертво примотанная взлохмаченными прядями конская подкова. Сверкающие благородной яростью глаза чародейки при этом казались частью композиции.

Девушка утробно рычала и едва не лупила себя в грудь, здраво опасаясь, что получившийся в таком случае звук не будет достаточно устрашающим.

– Кто это сделал!?! В последний раз спрашиваю, кто это сделал!?!

– Чего разоралась?
– недовольно откликнулся снаружи Виль и, стянув рубашку, принялся умываться над отстойником, громко отфыркиваясь и щедро разбрызгивая казённую воду.

– Ты!!!
– зашипела травница.

Объект приложения силы во имя свершения священной мести был определён, и Валент, издав боевой клич, бросилась её прилагать. Приставной лестницы на месте не оказалось, лишний раз утверждая в правильности догадок. Но дух мщения оказался неудержим, и спрыгнул просто так, едва не проломив подножку, глухо выругавшись и ушибив босые пятки о злосчастную лестницу, коварно замаскированную потником. На безалаберно входящего в овин вора налетел клубок нервов, волос и брани и принялся беспорядочно бить руками и ногами, куда дотягивался.

– Ах ты!!! Упыряка!!! Скалозуб!!! Монстрила!!!
– кричала девушка, наобум молотя маленькими кулачками и жмуря глаза от страха перед собственной грозностью

– Ай! Рыжая? Ой! Ты чего?
– попытался отбиваться от маленькой фурии парень, безуспешно закрываясь крышкой от бочки.

– Да как тебе совести хватило? Как у тебя рука поднялась? Да чтоб у тебя больше вообще ничего не поднималось!

– Что случилось? Чего... Ой!

– Наклонись, я те сейчас все глазёнки повыцарапываю, каланча долбонутая!
– мстительница вцепилась в крышку, стараясь одновременно отнять защиту и пнуть под нею что-нибудь стратегически важное.

– Фу! Место!
– рявкнул не в шутку испуганный Виль и спешно ретировался за дверь, оставив агрессору положенный трофей, и уже более смело поинтересовался из-за двери: - А с башккой-то чё?

– А-А-А!!!
– в стену полетела отвоёванная крышка.
– Убью, гада!!!
– травница самоотверженно бросилась на дверь, но снаружи её уже чем-то подпёрли.

– Не я это, - кричал вор, видя, как сотрясается хлипкая преграда

– Врёт он всё!
– неуверенно вякнули из-под балки.

– Ага!
– развернулась на пятках мстительница и с не меньшим упорством ринулась за новым врагом, не особо заморачиваясь выяснением личности.

С ловкостью, присущей скорее нечисти да боевым чародеям, вскарабкалась она обратно, напрочь забыв о поваленной лестнице. Вид взрыкивающего, подтягивающегося на пальцах нечта настолько впечатлил неловкого советчика, что нечисть, тоненько взвизгнув, попыталась зарыться в сено. Однако Алеандр была шустрее и, подхватив заправленные под крышу вилы, с демоническим хохотом отправила их следом, лихо проворачивая черенок. После трёх-четырёх слепых ударов мелкий зверёныш с писком выкатился наружу и взлетел на балку, скуля в страхе перед неадекватной девицей. Девица вскарабкалась следом, не так изящно, зато не выпустила из руки грозного оружия. Балансируя не струганном бревне, согнутая в три погибели Эл злобно ухмыльнулась, поигрывая вилами на манер боевого топора:

– Ну, вот и расплата твоя, нежить!

Нечисть, которую заочно отправили на тот свет, испуганно пискнула и в порыве отчаянья попыталась укусить незащищённую лодыжку, за что была безжалостно пнута. Худенькое тельце от преданного ускорения перелетело на другую балку, глядя на разбушевавшуюся покруглевшими до размера блюдец глазами.

– А ну вернись, паскуда!
– вскричала Эл, пытаясь достать вилами, забившуюся в угол животинку.

– За что?
– пискнули из соломы звенящим, как храмовые колокольчики, голоском.