Фея
Шрифт:
Величие человека тем и велико, что он осознает свое ничтожество
Я искал самого себя
Демон человека – судьба его.
Который уже день Сан Саныч лежал в гробу, дожидаясь своего погребения.
Тоскливые мухи бродили по его одеревеневшему лицу и воде бы ни о чем не думали, как и люди, приходившие иногда навестить Сан Саныча.
Их слабые приглушенные голоса желали земле быть пухом,
В общем, на всех устах Сан Саныч был прекраснейшим человеком, который умел краснеть за себя и все Отечество.
Сан Санычу было скучно, и все же он с удовольствием слушал все эти речи, перебирая в своей памяти всех собравшихся, и уже с превеликим наслаждением Сан Саныч вслушивался в причитания своей жены Алевтины.
«Уж сколько мы терзали друг друга, сколько страданий причинили, а все же нашлась жалость и поплакать», – подумал удовлетворенный Сан Саныч, хитро улыбаясь на нее.
«А может быть, ты не обо мне вовсе рыдаешь, не о моей утрате, а?! Конечно, ты просто боишься сказать, не то, что подумать о том, что тебя ждет. А ждет тебя та самая Неизвестность, заполняющая твое тело до отказа, и поэтому ты боишься прежде всего сама себя».
Хотя, что теперь думать об этих несчастных созданиях, всю свою сознательную жизнь они превращают в страдания и мучают сами себя без всяких угрызений совести, благо, что эта пытка у них уже стала обычаем.
Слава Богу, что я уже окончательно расстался со своей шкурой, уж чего я только ради нее не перенес.
Ну, теперь-то можно радоваться и отдыхать, прекрасное Неведомое ждет меня, избавление настало!»
Неожиданно Сан Саныч вздрогнул, как в зеркале он увидел самого себя, склоняющегося над гробом, без всяких сомнений это был он, живой Сан Саныч.
Лицемерно всхлипывая и обнимая плачущую и падающую с ног Алевтину, он одновременно с этим, незаметно для всех собравшихся, состроил ему, покойнику, незамысловатую рожу и тут же показал язык…
Сан Саныч с тоской поглядел на это хамство:
«Конечно. Я всю жизнь заключал с себе ужас своего существования, но не до такой степени, и вообще, в данном случае это не я, это всего лишь моя копия, двойник, омерзительный отпечаток моего собственного существования».
Двойник, однако, заговорил о добродетельном поведении Сан Саныча при жизни, о том, что он, Сан Саныч, всегда довольствовался только тем, что ел и спал, доставляя своей удивительной способностью «ничего не делать и ни во что не вмешиваться» огромную радость окружающим, при этом он, опять склоняясь над покойником, состроил ему такую дикую и омерзительную внешность, что Сан Саныч уже порывался встать из гроба, чтобы прекратить это издевательство, однако, вспомнив, что он умер, а следовательно, окончательно потерял свой ужасный облик, который он раньше почему-то не замечал, Сан Саныч сразу же успокоился.
– Ничего, Анафема, ты мне не страшен, я умер, меня нет, и вопросы здесь уже неуместны.
Двойник еще немного поплакал, исполняя роль едва печального по необходимости человека, показал Сан Санычу еще ряд невероятных гримас и скрылся в толпе.
«Неужели это я, – воскликнул внутри Сан Саныча давно погребенный рассудок, – неужели я всю жизнь воплощал собой такую гадость, такую низость?!
Нет, не может быть, а впрочем, я уже умер, я окончательно потерял
Теперь Смерть очистит меня и все мои внутренности преобразятся, избавляясь от всякого судилища, доказывая мне мою же невиновность, и Бог, и Амеба в одном лице дадут мне бесполое и вечное дыхание».
Гул прошел по толпе, и Сан Саныч почувствовал, что гроб с его телом понесли.
– Ну, с Богом, – сказал себе Сан Саныч.
– С Богом, – подтвердил кто-то из несущих.
Сан Саныч глядел на солнце, не щурясь, и радовался все сильнее своему бестелесному существованию.
Вслед за этим грянул траурный марш, чей вой воплощал не одно только алкогольное возгорание тленных желудков стыдливых музыкантов, но и печаль по нему, по Сан Санычу.
Сан Саныч еще раз взглянул на небо, на курчавый вихрь облаков, чьи меняющиеся мгновенно очертания повторяли бесконечное множество лиц несчастных молчаливцев земной поверхности.
«Вот так и я, – подумал со странным облегчением Сан Саныч, – промелькну разок в профиль облачком и растаю со всеми в синеве».
Вскоре тихие и радующие его мысли потекли под равномерное постукивание гроба о ржавое днище грузовика, пока Сан Саныч не стал окончательно приходить в себя. Вдруг он с ужасом почувствовал, что все его тело хочет встать из гроба.
«Господи, да я ведь не умер, – осенило Сан Саныча, – ну, конечно, я действительно жив! Что ж все это значит?
Неужели обознались, приняли за покойника и засунули в этот проклятый ящик!
Откуда же радость обновления, преображения, принятие Неведомой Всеочищающей Жизни, и откуда взялся этот мерзопакостный двойник, и где мой Бог, моя Амеба, теперь я уже никогда не стану вечным бесполым существом, не вкушу никогда прелестей своего бессмертия, увы.
Однако если научно взглянуть хотя бы на двойника, можно сделать вывод, что его вовсе и не было, что это отвратительная и сумасшедшая галлюцинация, а не явь, выдвинутая тем бредовым, отчасти несуществующим состоянием, в котором я находился, таким образом ничего не было, я просто уснул и проснулся в гробу».
Сан Саныч опять ужаснулся окружающей его действительности, его успокаивало только собственное пробуждение.
– Если я сейчас встану, то я всех напугаю, но если не встану, то меня похоронят, – подумал он и приподнялся из гроба.
В кузове грузовика ничего, кроме гроба не было и траурных венков с обелиском не было, впереди грузовика ехал автобус с близкими, родными и домочадцами Сан Саныча.
Уже показалось кладбище, и был уже слышен шелест берез, чьи густые кроны обещали дать Сан Санычу достойный приют этой земли. Сан Саныч поморщился и легко выпрыгнул из кузова. Когда грузовик с автобусом стали замедлять вход перед воротами кладбища.
От нервного страха Сан Саныч хотел уже убежать от этого места, но, приходя понемногу в нормальное состояние, он пришел к мысли, что следует прекратить эту злую с его собственным «Я» комедию, и поэтому решительно последовал за похоронной процессией, которая уже собиралась возле вырытой ямы. Сан Саныч осторожно подошел к собравшимся проводить его в последний путь и, не увидев за их спинами гроба, в полной растерянности воскликнул:
– Кого хороните?! Я здесь!
Все отчаяние, на какое был способен Сан Саныч, выплеснулось на ео исхудавшем и небритом лице.