Фея
Шрифт:
Конец всякой вещи – не есть ли ее начало?!
Вещь привела меня к Смерти и вывела меня оттуда. То есть она отторгала меня из себя, стала другой, а потом опять приняла. Бесконечное совокупление вещей с этим странным миром говорит о постоянстве нашего возрождения из Ничего, т. е. из Вещи.
Вещь из ничего – любая вещь, но когда в ней я, то она – моя плоть, и каждый раз я должен быть начеку, чтобы она не ушла от меня.
Следовательно, я – это вещь. Вещь в себе, т. е. во мне – это
Вещи одиноки и хотят быть в нас.
– Как ты ужасно выражаешься, – произнесла моя тень с укором.
– Как выходит, так и произношу, – ответил я и грустно задумался.
– Когда-то еще в детстве, когда я боялся заснуть, я случайно подслушал разговор наших соседей об огненном озере. Это озеро освещало, по их словам, новый Иерусалим и означало смерть Сатане.
В нем плавало какое-то ненужное древо, неужто познания, – задумался я, когда впервые наткнулся на Библию.
– Похоже, – согласилась со мной тень.
– А почему оно не сгорело? – задумался я.
– А разве мироздания горят, – засмеялась тень.
– Что ж, следовательно, и Сатана вечен, – почему-то обрадовался я.
– Экий ты, богохульник! – крикнул вдруг взявшийся неизвестно откуда Бейс.
На нем был разорван пиджак и волосы на голове свисали спутанным узлом.
– Глупо уйти на время, а забыться навеки, – заметил я и по дружески обнял Бейса. Всякий раз, когда мы обнимались с Бейсом, мы обнаруживали, что Сатана жив. Как всегда, мы должны были говорит о том, что нас загоняло в очередное беспамятство.
– Отчего наша радость бессмысленна?!
От этого вопроса даже блудница, ставшая моей тенью, заплыла глубоко в мои черные еврейские зрачки.
– Если еврей пьет, значит, он не еврей, следовательно, он – русский, – вставил почему-то возбуждающийся от собственного голоса Бейс.
Сквозь волненья мятущейся плоти есть ужас пропасть всем в Ничто…
– Страшно, Бейс, видеть все и проходить мимо, так и жизнь пройдет мимо.
Мне Бейс повторял эти чаши сквозь зубы и водку на ухо.
Я плакал как будто влюбленный, теряясь в безумной вершине своего порожденного века.
– Почему вы меня не замечаете? – вздохнула невольно девушка.
– Мы боимся, что ты обманешь и ослепишь нас, – поглядел на нее как-то смутно чуть притихший Бейс.
– Глупости, – сказала девушка, – вы сами собой обманете себя. Лучше идите за мной и отдавайте мне только самые красивые и возвышенные мысли.
– И чем же все это закончится? – возмутился жаждущий выпить Бейс.
– Просто вы будете чище, лучше и добрее.
– Чепуха, – проворчал Бейс, – в нашей жизни есть только один позор, и этот позор – мы сами.
– Пойдем, мой
– В таком случае я тоже хочу напиться! – воскликнула она и обняла нас самым странным образом.
– И почему я все свои естественные желания удовлетворяю противоестественным путем, – задумался по дороге Бейс, когда я и девушка смеялись над его истерзанным видом.
Самое страшное, что притягивает меня к Бейсу – это не кровь, не дружба, а отсутствие защитной маски на лице.
Я смеюсь с девушкой и чувствую, что фальшиво, и есть только один человек – Бейс, который видит это.
Он молчит, и поэтому воскресает во мне тревожное чувство самообмана. Я так боюсь умереть и не сказать правды, какая бы она ни была.
Ведь она, правда, сидит во мне, и я только боюсь ее вытащить всем напоказ.
И все же главное внутреннее ощущение, которое создает во мне Бейс – это ощущение пустоты.
Он слишком часто говорит правду, а поэтому он пуст внутри.
– Интересно, из вас никто не хочет жениться? – прервала мои раздумья девушка.
– А зачем? – удивился Бейс. – Только лишь для того, чтобы поработить себя чужой плотью?
– Какая у вас, однако, болезненная и слабая фантазия, – вздохнула девушка…
– Какая есть, – изменился в лице Бейс, – у меня везде темнота и тревога.
– Это потому, что вы одиноки, – еще глубже вздохнула девушка.
– Везде, куда ни гляну на отчизну, смердит одна безумная чума…
– Это стихи? – заинтересовалась девушка.
– Нет, это просто мысли, – махнул рукой понурый Бейс.
Наш долг приближался как наваждение…
Как превозмогая тоску, пить и вешаться на шею всякому или одной и той же, а спустя лишь мгновенье вдруг осознать, что ты – продолжение сна.
Это будет думать о тебе, если ты, выставляя себя напоказ, вдруг теряешь смысл и вымолвить слова не можешь, в котором давным-давно застыла немая Вечность…
Музыка включена, поток безудержной водки несется в открытую пасть…
Шатаясь меж тел возбужденных снова, я боль замечаю в каждом желтеющем снимке…
Где-то обрывки кроватей вдоль истерзанных женщин свое имя находят.
Где-то люди как буквы страшно все одиноки и вместе какое-то слово без конца мне произносят…
Шум. Пустота. Грязь Вселенной. Бульканье черной клоаки.
Писк мышей, вой кошачий, дальше чуть слышные звуки. Бедра, лежащие в камне, Ленина лоб отверзают. Глупо таится Всевышний.
Закон безысходной тоски – выпить и просто забыться.
Вождя – вспоминая – про детство, в темный рай провожая.
Жужжание мух возле кучки, наложенной мне добрым дядей.