Фейерверк в пробирке
Шрифт:
Но добивающего удара в мой адрес не последовало. Я подождал.
Серега поднялся и смущенно сказал:
– Ты не в то ухо дал. Я с этой стороны блок еще не умею ставить. Давай в другое.
Я отказался. Мне его уши было жалко. Да и какая-то молодая мама с коляской стала посматривать в нашу сторону.
– Пойдем лучше к Бонифацию, - сказал я.
– Ну… - протянул Серега, - он разве станет ученика в ухо бить…
Вообще-то у Бонифация, если надо, тоже не задержится, но я совсем другое имел в виду. Я имел в виду репетицию.
– Некогда мне, - вдруг вспомнил Серега.
– В аптеку надо сбегать.
За
Глава II
Куда он делся?
На следующий день, на переменке, ко мне подошел Андрюха Сельянов.
– Дим, - попросил он, - ты к Кажется-Жене вместо меня не съездишь? А то мне очень некогда. В долгу не останусь.
Отчего не съездить? Тем более что я никак не мог забыть свое беспокойство по поводу этой дурацкой формулы. И реакцию на нее Кажется-Жени. Что вдруг так его встревожило? И следователь здесь при чем? Не мог же Кажется-Женя прочесть в этой формуле зашифрованные имена тех, кто избил его в подъезде? Интересно как-то. И странно.
И я после уроков поехал в больницу с очередными апельсинами. Вернее, пошел. Потому что больница недалеко, две остановки на троллейбусе, а пешком - еще ближе, через парк.
В это время он был полон людей и собак. На дорожках - прямо демонстрация. Денек был солнечный, теплый. И поэтому всюду - коляски, велосипеды, скейты, ролики. Но меня это не задержало - я пошел через середку парка, через заброшенную площадку, там даже днем было пусто.
По мере того как я углублялся в парк, становилось все тише, даже птиц стало слышно. И шелест листьев. И далекий шум машин на проспекте. И какой-то тихий говор.
Он доносился со стороны заброшенного бревенчатого теремка. Когда-то у этого теремка был очень красивый и сказочный, такой двухэтажный вид. Первый этаж - вроде четырехугольной терраски, охваченной со всех сторон фигурными столбиками и решетчатым барьерчиком, вдоль которого внутри были прибиты деревянные скамейки. Очень удобное было местечко. Если вдруг начинал моросить дождик, сюда со всего парка сбегались мамаши с детишками. Мамочки гнездились на скамеечках - кто с книгой, кто с вязаньем, кто просто с разговорами. А детишки резвились на просторном дощатом полу.
Терраска эта была высоко над землей и вся огорожена понизу бревнами. Под терраску рабочие парка раньше складывали свой инструмент - лопаты, грабли, метелки. Но потом, когда их стали оттуда воровать предприимчивые дачники, дверцу под терраской наглухо забили.
А второй этаж теремка - вообще красота: башенки, окошки, лесенки, перильца, а с самого верха до самой земли - горка, обитая линолеумом: с нее можно было скатываться не только зимой, но и летом.
Раньше, конечно, этот теремок - хоть в кино снимай - вроде сказочной декорации был, но теперь он выглядел похуже. Доски и бревна посерели от непогоды, краска облупилась и завилась колечками, завитушки всякие узорные обломались, линолеум кто-то содрал и даже скамейки уже начали разбирать. А на полу терраски повсюду валялись банки из-под пива. И ветерок лениво перекатывал их из угла в угол с тоненьким тоскливым звоном…
Как я ни всматривался в глубь парка, как ни прислушивался, все никак не мог понять - откуда доносится этот таинственный разговор. Причем какой-то странный. Говорил вроде один человек -
Я остановился, поводил ушами в разные стороны - мне стало маленько не по себе. Разговор - конкретный. На криминальные мысли наводит.
И тут из бревенчатого теремка вышли трое. Двое из них - ничего особенного, братки такие конкретные. С ними лучше даже днем не сталкиваться, не только вечером. А третий… Третий был наш новый химик. Саша Волчков.
Таким я его еще не видел. Он был зол и опасен. А парни перед ним - откровенно трусили. И чувствовали себя виноватыми.
Все трое обогнули теремок и скрылись за ним на тропе, которая вела к проспекту. Волчков шел впереди, а те двое трусили за ним побитыми собачонками.
Я было двинулся за ними, но они сразу, будто сбивая меня со следа, разделились и разошлись в разные стороны, по своим делам. И я пошел по своему делу, так и сяк примеряя услышанные фразы. Получалась по смыслу какая-то глупость: парни что-то ненужное сперли, а Волчкову это ненужное некуда деть. А зачем ему это ненужное? Бывший ученый, бывший работник милиции, педагог - и какие-то ворюги. И записку какую-то потеряли… Ерунда. Я уже знал по своему жизненному опыту, что любая, даже самая безобидная, фраза может принять конкретный криминальный оттенок. «Убью, зараза!» - услышал я как-то за стеной бешеный крик нашего соседа. А потом - стук, грохот и ругань. И тишина. Убил, значит.
Папа был в командировке, и я позвонил в милицию. Прибыл наряд. Трупа он не обнаружил и соседа не забрал.
Все оказалось куда прозаичней. В стакан соседского пива попал случайно рыжий таракан. А шум и грохот - сосед за ним с веником гонялся. Опрокидывая все на своем боевом пути… Так что я плюнул на все эти заморочки в теремке и поспешил по своему делу.
Но к больнице я подошел в плохом настроении. А тут мне его еще больше испортили. Когда я сунулся к турникету, охранник заступил мне дорогу:
– К кому, юноша?
Вообще эти охранники - везде и всюду - уже на нервы действуют. Наша школа тоже таким обзавелась. Он так вроде ничего, но бездельник ужасный. Ну и вредничает, конечно, понемножку, власть свою над нами показывает.
Раньше у нас уже был охранник - старичок такой, добродушный и приветливый. Но Волчков настоял, чтобы его заменили, и притащил этого Костю. А директору объяснил:
– Школа, товарищ полковник в отставке, уязвимый объект, во многих отношениях. И мы должны быть уверены в безопасности нашего контингента.
И директор, конечно, согласился. Ему и в целом Волчков нравился. Наверное, потому, что тот тоже был когда-то офицером.
– Вторая хирургия, третья палата, больной Е. Лапушкин, - заученно ответил я.
– Он выписался. Его вчера забрали.
– Как? Он же лежачий!
– Был лежачий, теперь ходячий. Отойди, не мешай. Вы к кому, гражданочка?
Я отошел в полном недоумении и присел на банкетку. Бред какой-то! Кажется-Женя сам говорил нам, что ему лежать еще не меньше месяца. Может, охранник что-то напутал? Или просто свредничал? Потому что в тот раз, когда мы приходили сюда с Алешкой, мой братец сделал ему замечание за грубость. В очень вежливой форме. Он сказал: