Фигурек
Шрифт:
— Может быть, у нее на работе какие-то проблемы…
— Ммм… нет, не думаю… Ее отключки не суть отключки делового характера, такие я узнаю за сто километров… Нет-нет, тут, скорее, отключки такого… абстрактного толка… более… более…
Он колеблется, словно побаиваясь этого слова, но все-таки выговаривает его:
— …романтические.
Затем допивает все до дна, не оставив ни капли. Мне бы успокоить друга, но я — ни словечка. Опасаюсь, что голос меня выдаст: слишком уж сильно во мне убеждение, что Клер и впрямь ему изменяет. Ну, так это подтверждается моим молчанием.
Стоит мне его увидеть — голова уплывает неведомо куда. Ну, и какого черта тащился сюда, в эту дыру, в это захолустье, на обычнейшие похороны
Я опоздал к мессе, ну а как иначе: церемония-то в сорока километрах от моего дома! — я опоздал и присоединяюсь к погребальному кортежу в последнюю минуту, когда процессия уже почти у входа на кладбище. Зачем было тащиться за сорок километров ради какой-то старушки, да еще старушки из семьи Марсьяль, да еще и умершей самым что ни на есть естественным образом — во сне, пройдя до конца назначенный ей путь? Прихоть календаря: время тощих коров, когда люди цепляются за жизнь, чтобы не упустить Рождество… А потом — рецидив кремаций, чертовых кремаций…
Никак не думал напороться на него здесь, тем более что он не был ни позавчера у Пажа (для Пажа весьма посредственно), ни вчера у Бевилакуа (этот Бевилакуа для меня был первым, надо запомнить на будущее). А сегодня он хоть и в другом конце кортежа, но тут же меня замечает, заговорщически подмигивает и всем своим видом показывает, что счастлив встретиться со мной снова. Все время, пока мы движемся к месту погребения — в тишине, которую нарушают только едва слышные сморкания в платочки и шарканье подошв, — он старается переместиться ко мне поближе, сильно замедляя ход, чтобы я его нагнал. Между нами остается всего несколько метров, когда участники шествия останавливаются, потом принимаются несколько беспорядочным образом выстраиваться вокруг открытой могилы. И вот тут-то я и вижу его почти рядом.
Я в ужасе: вблизи он выглядит еще более жирным, еще более красномордым, еще более потным, и от него нестерпимо воняет перегаром. Он позволяет себе подмигнуть: «Привет-привет!» — словно бы так и надо. Я ничего не отвечаю, думаю, что пора спасаться бегством, но не решаюсь, страшно испугавшись, а вдруг он начнет меня преследовать за пределами кладбища — здесь-то, по крайней мере, со мной ничего случиться не может.
Священник начинает читать отходную молитву, красномордый, пользуясь этим, сию же секунду придвигается ко мне практически вплотную и шепчет:
— Мне этот кюре не слишком-то нравится: он проглатывает добрую половину слов… Закрыть глаза, так даже и не поймешь, где находишься — на похоронах или на крестинах, ничего не разобрать…
Я, по-прежнему вслушиваясь в речь священника, пытаюсь абстрагироваться от назойливого шепота, который, по моему ощущению, звучит оглушительно — будто крик.
— Правду сказать, томишься-томишься на этих похоронах, но ведь не самые мы обделенные… Знаешь, одно время я посещал концерты камерной музыки, так могу тебе сказать — с этим не сравнить… Сейчас они туда посылают только тех, кто сверх всякой меры дурью мается, вот и отлично, потому что я был уже на грани депрессии… Ты сколько времени ходишь по похоронам, а?
Он явно сумасшедший. Ровно в эту минуту я даю себе самому клятву, что нынешние похороны для меня последние.
— Да ладно, нормалек, можешь говорить — нету тут никаких контролеров, тут мы в безопасности, и вообще — тоже мне Великая Тайна, поцелуй меня в зад!
Последние слова звучат громче, чем ему хотелось бы, и на нас устремляются обремененные упреком, исполненные ненависти взгляды. Даже священник замирает на полуслове. Я все на свете — ну, или почти все — отдал бы сейчас за возможность скрыться в гробу, устроившись рядом со старушкой Марсьяль. Человечек же ничуть не смущается, нагоняет на свою красную морду выражение лица побитой собаки и принимается утирать отсутствующие слезы.
— Простите… Мне так
Присутствующие в конце концов перестают нами интересоваться, и надгробное слово продолжается. А человечек опять жизнерадостно подмигивает. Чудовищная развязность.
Он более или менее прилично держится до конца погребения, довольствуясь испускаемыми время от времени негромкими и тоскливыми вздохами. Когда все расходятся, он остается со мной так, будто это само собой разумелось. Я направляюсь к выходу, он за мной, он ускоряет шаги, когда я их ускоряю, замедляет, стоит мне замедлить, торчит рядом и выжидающе смотрит, пока я развязываю и завязываю шнурок.
— Как считаешь, где нам лучше выпить по стаканчику? Мне-то по душе трактирчик на…
— Послушайте, месье, я вас знать не знаю, и, если вы не оставите меня в покое, мне придется вызвать полицию.
— А-а-а, теперь понятно… Ты новенький, да? Трусишь, а потому готов доносить, как все новобранцы… Но меня им не поиметь, можешь меня заложить, будешь не первый и не последний, кто так поступил, меня переведут еще куда-нибудь, а мне плевать, я привык тянуть лямку… Я ходил на концерты камерной музыки, я ходил на выставку Пьера Сулажа [5] , я даже в компьютерных фирмах работал, да-да, месье, какой ни есть, а работал в компьютерных фирмах, валяй, закладывай меня, я тридцать лет этим делом занимаюсь, и парней таких, как ты, навидался, они уже прямо видели себя на коктейлях у министров или на крутых вернисажах, — жалкие задаваки, кончившие не лучше всех прочих: дурацкими похоронами, дурацкими юбилеями или дурацкими свадьбами… Ну-ну, валяй, доноси на меня, если хочешь, но сначала подумай вот о чем: в ближайшее время продвижение по службе тебе не светит. Можешь мне поверить, я на этом не одну собаку съел, у меня самого нюх, как у собаки, — от тебя просто-таки несет смертью, у тебя рожа самая подходящая для этого дела, для погребений, так что не строй особых иллюзий — если они тебя сюда засунули, так не скоро отсюда переведут… Иди-иди, дурачок, можешь вернуться к мамочке сиську пососать…
5
Пьер Сулаж (Pierre Soulages; р.1919) — французский художник-абстракционист. Искусствоведы называли его гигантом живописи, «главный герой» которой, проводник на пути к выявлению нематериального света — черный цвет. Применяя различные технологии нанесения краски, художник использует самые разнообразные оттенки черного, заставляя его светиться на фоне белого холста или прозрачного стекла. Говорят, что ни один живописец, когда-либо пользовавшийся этим «не-цветом», не довел его возможности до такого совершенства.
Обычно между двумя ложками супа-пюре из брокколи я ловлю кайф, украдкой посматривая на грудь Анны, но сегодня досада мешает мне по-настоящему заняться своим делом. История с кладбищем просто из головы не выходит. Я словно бы отсутствую на семейной трапезе, стараясь только почаще менять выражение лица, время от времени громко смеяться и находить пересоленными блюда, которых еще и не попробовал. А один раз я даже начинаю ржать — в ответ на сообщение о болезни друга семьи: у несчастного оказался рак ободочной кишки.
Присутствие Анны на большинстве наших семейных трапез приносит мне огромное облегчение. Все интересуются ею куда больше, чем мной, и я могу себе позволить хотя бы мысленно отсутствовать. Да, конечно, все куда больше интересуются ее успехами, чем моим прозябанием, ее занятиями, чем моей пьесой, которая потихоньку-полегоньку продвигается, начиная обретать форму, хотя многое еще предстоит довести до ума.
Обычно я пользуюсь такими моментами ухода в себя для того, чтобы — опять-таки мысленно — употребить Анну в довольно нелепых позах и в ситуациях одна другой невероятнее: например, во время обеда на прошлой неделе я выбрал позу инспектора народного образования, случайно встретившегося с красоткой на заброшенном полистироловом заводе.