Фигурек
Шрифт:
Пока мама резала именинный торт с кремом, остальные развлекались, излагая каждый свою версию благ, какие приносит пенсия. Крайности представляли слегка подсахаренное и очень вежливое видение папиного будущего Анной и чересчур прямолинейные шуточки моего брата. Затем мы подняли бокалы с недорогим шампанским, и отец откашлялся, чтобы произнести благодарственную речь.
— Послушайте, я действительно очень…
(Нет, правда, почему бы и в самом деле Фигуреку не существовать. Сколько ни искал — так ничего и не придумал, так и не обнаружил ни вопиющих противоречий, ни даже непоследовательности в рассказе красномордого. Зачем бы этому
— …еще долго.
Мы аплодируем речи моего отца. Он задувает свечи. Мы снова аплодируем.
Вот уже добрых три четверти часа я меряю шагами один отдел супермаркета за другим, в длину и в ширину, все безрезультатно. Напрасно я себе твержу, что он меня обвел вокруг пальца, что в прошлый раз он попросту пришел за покупками, а вся история — сплошное надувательство, мистификация, розыгрыш… чем активнее я себя убеждаю в этом, тем сильнее становится потребность его увидеть. Более того: потребность перерастает в жизненную необходимость.
По привычке направляюсь к справочной, чтобы узнать, где найти такого-то служащего, но сразу же понимаю абсурдность своих намерений. Что я могу сказать, подойдя к справочному бюро? Здрасьте, я ищу одного из ваших клиентов, который должен быть здесь, но почему-то не пришел, — так, да?
Бессмысленно. И к тому же, если Фигурек на самом деле существует, я таким образом рискую подставить этого, в сущности, неплохого парня.
Из супермаркета выхожу совершенно пришибленный, просто донельзя удрученный. Сначала кручусь на парковке, то успешно уворачиваясь от покупателей с тележками, то едва не попадая под колеса. Покупателей тут видимо-невидимо, кишат, как августовские муравьи. А его нет.
И вдруг снисходит озарение, туманность превращается в очевидность, и я понимаю: это же на грани идиотизма — не подумать о такой возможности раньше! То, что я встретил моего толстячка в этом супермаркете, вовсе не означает, что он фигурантствует только здесь и больше нигде. Вполне может быть, что его зона действия — все большие магазины квартала, если не города.
Воодушевленный гениальной догадкой, бросаюсь на штурм этих крепостей потребительства в надежде отыскать в громадном стоге сена иголку, уже несколько дней дырявящую мне мозги.
Ну зря, зря Жюльен, корчась от смеха, заставлял меня слушать «Eve, l`eve-toi» в исполнении Жюли Пьетри [11] — ему так и не удалось поднять мне настроение. Я провел весь день за обходом супермаркетов, расположенных в радиусе примерно пятидесяти километров, и не пропустил ни одного, потому что не забывал постоянно и внимательно, как археолог-маньяк, сверяться с картой. Осмотрел, должно быть, около четырех десятков магазинов — никакого результата.
11
Жюли Пьетри (Julie Pietri, p. 1957) —
— Нет, скажи, ты ее помнишь? Скажи, помнишь? До чего повезло! Я уже собирался домой, так и не найдя ничего интересного, и вдруг у самого выхода наткнулся на эту пластинку! И, представляешь, парень уступил мне почти за бесценок.
Что ж, одним везет в поисках, другим не везет… Может быть, и мне стоило бы заняться коллекционированием, каким-нибудь таким простеньким собирательством, чтобы создать у себя самого ощущение, будто ищу нечто необходимое, будто дни мои наполнены смыслом… Может быть, и мне лучше окунуться, как Жюльен, с головой в мир, где всегда что-то продается и покупается, в тот мир, где приобретают ценность спичечные коробки, листья платанов, кошачьи подстилки… Пытаясь собрать полсотни песен, считавшихся хитами в 80-х, Жюльен начисто забывал, что, возможно, рогат. Терапия сомнительной эффективности, но имеющая хотя бы то достоинство, что обходится недорого.
Где он? Лишившись сумасшедшего, которого неделю назад был готов навеки упрятать в психушку, я чувствую себя сиротой. Даже страдающий острой мифоманией человек не способен взгромоздить столько розыгрышей один на другой, никакой мифотворец не может говорить так убежденно, с такой силой и с такими подробностями. Этот голос в баре — хрипловатый, глухой от еще живой боли, эта страсть… нет, на свете очень мало актеров, которые могли бы сыграть хоть что-то подобное. Особенно после восьми бокалов красного.
Пока Жюльен втискивает новый диск на полку с приклеенной буквой «П», Клер курит и, между двумя затяжками, задумчиво трогает ногтем указательного пальца передние зубы, словно проверяя, нет ли между ними расщелинки. Если бы в это время над ее головой появился такой, как в комиксах, белый пузырь с разъяснением мыслей, то в нем можно было бы увидеть критика из популярного киножурнала, пожарного с шишковатым гульфиком, всеми проклятого художника, который самовыражается главным образом в ученого вида молчании, педагога, специализирующегося по детскому аутизму…
А вот кого там не увидишь — это перезрелого подростка, засовывающего пластинку Жюли Пьетри на место: там, где буква «П».
Некто-Жан. Мы получили письмо от Пьерралиста, он приезжает в Ситивиль на весь уик-энд!
Эпитафина. Это так не…
…ожиданно: когда я брел, не выбирая дороги, по тротуару, обдумывая, стоит ли идти на похороны Даниэля Беллиано (я не знаком с семьей Беллиано, а у меня сейчас не тот период, когда хотелось бы рисковать), кто-то сзади забарабанил по стеклу так настойчиво, будто непременно хотел привлечь мое внимание. Оборачиваюсь и вижу за ресторанным окном — его.
Подхожу к столику, он предлагает мне сесть — пожалуй, любезно, даже приветливо. В уголке его рта приклеилось чечевичное зернышко.