Философ
Шрифт:
– Выглядите вы довольно прилично, – сказала она. – Грабить меня не собираетесь, нет?
– Это в мои планы не входило.
– В таком случае будем надеяться, что ваши планы не изменятся, а? – Она усмехнулась. – Пойдемте.
И она пошла по скрипучему полу, оставляя за собой шлейф ароматов. Дома Новой Англии нередко оказываются перетопленными до духоты – те, кто там жил, поймут меня, – и очень часто я, входя в такой дом с холода, немедля покрывался потом. Здесь же мне пришлось застегнуть молнию на куртке. Хозяйка дома остановилась, услышав, как она вжикнула, улыбнулась, словно извиняясь.
– Да. Должна попросить у вас прощения. Мое состояние ухудшается от тепла. И
Мы вошли в изысканно обставленную гостиную. Две бледно-розовые софы расположились лицом одна к другой, перпендикулярно камину, перед которым лежал ковер. В середине комнаты стоял низкий стеклянный стол, а на нем – блюдце с полупустой фарфоровой чашкой. Плотные шторы не пропускали сюда никакого солнечного света, комната освещалась только двумя настольными лампами с абажурами в китайском стиле.
– Вы, наверное, не отказались бы от чая?
– Да, это было бы замечательно, спасибо.
– Присаживайтесь, пожалуйста. Я сейчас принесу, это недолго.
Глядя ей в спину, я гадал, о каком «состоянии» она говорила. Выглядела она вполне здоровой. Походка у нее была медленная, но не затрудненная, а просто грациозная. Походка женщины, привыкшей к тому, что ее ожидают, – неторопливость, исполненная чувства собственного достоинства. Поверх платья с цветочным рисунком был надет кремовый кардиган, и, когда она повернулась ко мне спиной, я увидел, что белые волосы ее собраны на затылке в опрятный узел и заколоты жемчужной булавкой, напомнившей стрелки остановившихся на двенадцати часов. Единственной ее уступкой неофициальности нашей встречи была пара шлепанцев, легонько хлопавших при ходьбе.
Глаза уже привыкли к полумраку, и я смог оглядеться. Помимо двери, в которую мы вошли, здесь было еще две – одна наверняка вела к кухне, другая открывалась в еще более глубокую темноту. Гостиная, выдвинутая к фронтону дома, оставляла место для столовой, где что-то поблескивало даже в темноте.
Больше всего поразило меня отсутствие фотографий. У кого же нет на каминной полке портретов матери и отца? Супруга или супруги? Детей? Друзей, наконец. А на этой стояли только керамические часы. Да и стены были почти голы. У двери, в которую вышла хозяйка дома, висела знаменитая литография Одюбона, изображающая каролинского попугая – в природе вымершего, но выжившего в искусстве, – зеленая, красная и желтая краски словно вибрировали, и казалось, что птица вот-вот вскрикнет. Рядом с литографией разместился ночной морской пейзаж – черное небо и черные волны.
Я услышал приближающиеся шаги.
От подушек софы, на которую я опустился, легко повеяло духами.
Она вручила мне второе блюдце с чашкой.
– Не знаю, что вы предпочитаете, поэтому вот вам лимон, а вот сахар. Если хотите молока, я принесу.
– Нет, все замечательно, спасибо.
– Пожалуйста, пожалуйста. – Она уселась напротив меня, пододвинулась поближе к своему чаю. Осанка у нее была безупречная. – Надеюсь, нашли вы меня легко.
– Да.
– И затруднений не испытали.
– Никаких.
– Превосходно. Я отметила вашу пунктуальность – добродетель, ныне прискорбно редкую. Der erste Eindruck z"ahlt, ja? [12]
Немецкий заслужил дурную славу языка одновременно и резкого, и тяжеловесного, но ее выговор был легким, балетным; мне все еще не удалось понять, из каких мест мог он происходить. Английские shallи shan’tвыглядели у нее не столько аффектированными, сколько
12
Первое впечатление всегда самое стойкое, да? ( нем.)
– Не хочу показаться грубым, – сказал я, – но я все еще не знаю вашего имени.
Она рассмеялась.
– Как странно. Опять-таки, извините. Похоже, у меня смерзлись мозги. Альма Шпильман [13] .
– Рад знакомству с вами, мисс Шпильман.
– Взаимно, мистер Гейст. Простите, что была так резка по телефону. Увы, это моя дурная привычка. Я помню времена, когда и короткий разговор стоил огромных денег. Когда я была в вашем возрасте… – Она примолкла. – Ох. Мне вовсе не хочется оказаться одной из старух, каждый рассказ которых начинается со слов «когда я была в вашем возрасте».
13
Стоит отметить, что имя Almaозначает на латыни «кормящая, благодетельная» (отсюда и Alma Mater), а фамилия Spielmannпереводится с немецкого как «человек играющий».
Я улыбнулся.
– Так о чем же вы хотели со мной беседовать?
– Ну, отправные точки всегда найдутся. Да? Для философа никакая тема не бывает запретной.
– Только не считайте себя обязанной разговаривать со мной о философии.
– Я и не считаю, нисколько, – сказала она. – Однако в этом и состоит причина, по которой я вас сюда пригласила. За годы моей жизни я успела свести знакомство со многими философами. Можно сказать, что я и сама отчасти философ. Однако теперь наткнуться на одного из них отнюдь не просто, они так же редки, как знание пунктуации. До вас мне успели позвонить два киношника, три писателя, лингвист и некто, обучающийся на лесовода. Все, подобно вам, из Гарварда, хотя вы первый, кого я пригласила к себе. Думаю, это наказание мне за то, что я поместила мое объявление в студенческойгазете. Я ошибочно полагала, что так удастся обратиться к публике более утонченной.
– Что же вас в них не устроило?
– То, что все они были чудовищно глупы.
– Это плохо, – сказал я.
– Для них – да, плохо, и даже очень. Быть тупицей – ужасно, вам так не кажется?
– …Да…
– Похоже, вы так не считаете.
– Нет, почему же…
– Во всяком случае, у вас имеются оговорки.
Я пожал плечами:
– Не уверен, что я вправе…
– Пф! Прошу вас, мистер Гейст. Я попросила вас прийти сюда не для того, чтобы вы повторяли, точно попугай, мои соображения.
– Видите ли, – сказал я, – есть люди, которые считают разум своего рода проклятием.
– И вы тоже?
– Я? Нет. Вернее сказать, не всегда.
– Но все же бывает, так?
– Думаю, каждому из нас выпадают мгновения, когда мы сожалеем, что не способны заставить наш ум замолкнуть.
– Но ведь на то и существует вино, – сказала она. – А вам нравится делать это, мистер Гейст? Заставлять ваш ум замолкать?
Горло мое сдавила жалость к себе, я едва удержался, чтобы не поплакаться на Ясмину, на мою забуксовавшую в отсутствие руководителя карьеру, на то, что я и сюда-то пришел ради денег на пропитание. Но я снова пожал плечами: