Финикс
Шрифт:
Мы здесь не дурака валяем, черт побери! На великане фланелевая рубашка в красную клетку фирмы «Роббинс». Настоящий шейный платок из магазина дешевых вещей, тоже красного цвета, аккуратно заколот на шее, которой вскоре предстоит покрыться загаром. Ну и кроме того, на нем — выгоревшие синие джинсы фирмы «Ливайс» и эти шикарные ковбойские сапоги, кожа которых покрыта маленькими пупырышками, свидетельство того, что они сшиты из настоящей, действительно первоклассной страусовой кожи. Он с головы до ног экипирован в настоящий ковбойский наряд, а если вы одеты как ковбой, то можно подумать, что, наверное, вы и есть ковбой. Но в действительности это не
Нет, я не ковбой. Я прищуриваю глаза, гляжу на горы Аризоны, залитые утренним солнцем. Это моя земля, но я не чувствую себя здесь дома.
Прилетев рано утром с несколькими пересадками из Лондона, отделенного от этих мест семью временными поясами, я думал, что вполне могу сойти за ковбоя — бывалого ковбоя, который спустился с неба. Или же, чем черт не шутит, даже за владельца ранчо, такого, который сам объезжает своих мустангов. Такого, знаете ли, крутого, но справедливого. Такого, что в седле как у себя дома, с солидной кредитной карточкой в заднем кармане брюк. Человек с Запада нового поколения.
Это мое мнение о себе не выдержало первой же встречи с настоящим ковбоем в багажном зале аэропорта Финикса. У него были мутные с похмелья глаза, помятая, как старый вьючный мешок, давно не бритая физиономия, щербатый рот и пропотевшая армейская безрукавка. Он снимал с багажного конвейера свою грязную брезентовую сумку, когда его взгляд вдруг упал на мои великолепные, новенькие ковбойские сапоги.
— Ты что, ваксой, что ли, их чистишь? — процедил он сквозь зубы и, не оглядываясь, направился к двери.
Конечно, где-то в стенном шкафу у меня должен висеть костюм, который бывший автогонщик может надеть, не чувствуя себя при этом инопланетянином, в котором ему не будет казаться, что кругом все говорят на непонятном языке и движутся с замедленной скоростью.
Мне нравилось, нет, «нравиться» — это не то слово, оно слишком расплывчато, — я был страстно влюблен в профессию автогонщика, я любил водить гоночные машины. Это было единственное, что я умел. Но отныне я не занимаюсь этим и не мог бы, даже если бы захотел. Вопрос в том, думал я, глядя на далекие, опаленные солнцем горы, что мне делать теперь.
Автогонщик должен иметь одну-две профессии про запас, когда он уходит из спорта. Мне казалось, что они у меня есть, но когда дело дошло до отставки, их вдруг у меня не оказалось.
Так, например, бывший гонщик может дополнить комментатора, ведущего репортаж с гоночного трека. Но я получил ответ: «У нас уже есть пятнадцать кандидатов. Все они — бывшие гонщики, члены команд „Инди“ и „Формулы-1“. И все они претендуют на эту должность. Так что, Форрест, когда подойдет ваша очередь, мы вас известим.»
Хорошо, тогда другой вариант: бывший гонщик занимается продажей подержанных «феррари» и новых «хонд». Переговоры по этому делу тянулись почти всю зиму — телефонные звонки, ленчи, встречи с адвокатами и банкирами. Но в этом году никто не покупал старые «феррари», а «Хонда» пересматривала список своих дилеров. В конце концов я постепенно вышел из этого дела, пока еще было из чего выходить.
Каждый, кто терял работу, знает, как угнетает психику сознание того, что ты — бывший.
Уверен, вы бы не стали слушать рассказы о том, как я почти стал чемпионом мира. Кому интересно слушать истории, которые заканчиваются словом «почти». Даже если бы я действительно был чемпионом мира, я интересовал бы собеседника минут пять, не более.
Дело не в том, что я ищу сочувствия, все равно я его никогда не найду. Да и с
Я скучаю по космическому реву двигателя, по тому ощущению, которое испытывал, когда на скорости в сто восемьдесят миль в час резал поворот с точностью до дюйма. Я набирал с места скорость до ста пятидесяти миль в час за 4,9 секунды. Мне на самом деле недостает того ощущения, которое испытывал почти на каждой гонке, — того, что всего лишь мгновение отделяет тебя от гибели. Мне не хватает шумной, пестрой публики, толпы репортеров, которые жадно ловят мои слова, хотя вряд ли ждут от меня каких-то откровений. Как любой спортсмен, я интересен лишь своими результатами, а не суждениями. Быть знаменитостью, хотя бы и второго плана, совсем не плохо. Бизнесмены и политические деятели хвалились своим знакомством со мной. Мальчишки перелезали через забор, чтобы заполучить у меня автограф. Женщины, от которых дух захватывает, пытались меня обольстить. А теперь, когда я не вожу гоночную машину… За последнюю неделю мне звонили только дважды. Сегодня утром я был свободен. И вечером, видимо, тоже. И завтра у меня нет никаких дел. Человек, жизнь которого зависела от решения, которое нужно принять за тысячную долю секунды, неожиданно осознает, что день тянется безумно долго и его нечем заполнить. Когда гонщик уходит с трека, он словно уходит из жизни.
Я смотрел в нежно-голубое утреннее небо. В небе не было видно ястребов — может быть, они вообще не водятся в Аризоне? Но какие-то птицы копошились в кустах у ручья. А прямо передо мной, в кактусах, щебетали коричневые птицы: словно просили меня не подходить к их гнезду, пока они допоют свою песню. Я никогда не думал, что в пустыне могут жить певчие птицы. Да, опереточному ковбою в пупырчатых сапогах, с новеньким платком на шее придется многому поучиться.
Моя мать Салли Конкэннон родилась в 1925 году в этих краях. Дорогая неукротимая моя мама — буйное и прекрасное рыжеволосое создание, — она обладала множеством качеств, которые не пристали дочери проповедника. Вышла замуж в тридцать один год — в моем нынешнем возрасте. Отцу в то время было почти пятьдесят. Ей, наверное, уже спустя неделю после свадьбы опостылел холодный дом в Норфолке. Но она продолжала жить там, пока не родился я, а затем сбежала в надежное пристанище в Коннектикуте.
Салли Конкэннон Эверс и Роберт Эдгар Рамсей Эверс умерли вместе. После многих лет развода они решили снова пожениться. Были выполнены все формальности, совершена церемония бракосочетания и приглашены гости. Тем самым вечером они позвонили мне, чтобы пригласить и меня, — оба были пьяны в стельку по случаю торжества, которое не состоялось — они погибли на шоссе А30 под Лондоном.
Отец оставил мне в наследство разбитую вдребезги, залитую кровью машину «астон мартин». А мать оставила участок земли в этих краях, который получила после смерти моего деда, — участок, который он приобрел почти даром, когда перевез сюда свою семью из штата Миссури после Первой мировой войны. Десять тысяч акров земли к северу от Финикса. За них я платил небольшой налог, но до сих пор никогда не видел.