Финт
Шрифт:
«Пожалуй, – думал про себя Финт, – точнее было бы сказать так: сам процесс несложен, но на нервы действует». Мистер Тенниел корябает, корябает по бумаге, и вдруг как вскинет глаза на Финта, как пришпилит его взглядом к стулу, точно бабочку, – и тотчас же снова принимается лихорадочно что-то корябать. Художник склонялся над рисунком – так, что виден был только затылок; а Соломон, устроившись в кресле, попивал себе кофе да почитывал бесплатный экземпляр «Панча».
К вящему изумлению Финта, рисование не заняло много времени; Тенниел наконец добавил к портрету на мольберте несколько последних штрихов и с усмешкой развернул его к Финту.
– Пожалуй, мне даже нравится, мистер… можно звать вас просто Финтом? Думаю, самую суть я схватил, но, понятное дело, обложка
Финт сглотнул.
– Но на самом-то деле мистер Тодд никакой не злодей, сэр… – начал он.
Тенниел отмахнулся кистью.
– Я слыхал, битва при Талавере была сущим адом. Говорят, Веллингтон как одержимый слал своих людей вперед, бросал прямо на пушки, с чудовищными потерями. Остается только надеяться, что жертва стоила стольких жизней, если это вообще возможно. – Тенниел пожал Финту руку и продолжил: – Мистер Диккенс рассказал мне всю правду о том, что случилось в тот день на Флит-стрит: просто удивительно, как в наши дни публичное восприятие неизменно тяготеет к макабрическому! Кажется, обывателю ничто так не мило, как «кррровавое убийство». – Он помолчал. – Что-то не так, мистер Финт?
Рисуя портрет, Тенниел критически рассматривал Финта, а Финт, в свою очередь, пристально разглядывал его. И видел не только то, что лежит на самой поверхности; в какой-то момент ему явственно померещилось – что-то не в порядке. Финту потребовалось некоторое время на то, чтобы понять, в чем дело, и подобрать нужные слова.
Смущенный тем, что его застукали – ведь пялиться на людей неприлично! – Финт решил отвечать со всей откровенностью:
– Мне кажется, у вас что-то такое с левым глазом, да, мистер Тенниел? Надеюсь, этот изъян вам рисовать не мешает?
Лицо художника застыло – и вновь оттаяло до кривой улыбки.
– Шрам такой маленький; кажется, вы первый из моих знакомых, кто его заметил. Несчастный случай в детстве, сущий пустяк [19] .
«Не такой уж и пустяк, сдается мне», – подумал про себя Финт, глядя на улыбающееся лицо собеседника.
– Правильно Чарли сказал о вас давеча!
19
Отец Джона Тенниела был учителем фехтования. В возрасте двадцати лет Тенниел пострадал на тренировке от несчастного случая: кончик отцовской рапиры задел ему глаз. На этом глазу зрение стало падать; в результате Тенниел практически перестал заниматься живописью и полностью посвятил себя графике. (Прим. перев.)
– О? Ммм, и таки что же давеча сказал Чарли про моего друга Финта, будьте так добры, сэр? – пророкотал Соломон, поднимаясь на ноги и пряча журнал в глубины пальто. – Мне чрезвычайно любопытно. – Он, конечно же, улыбался, но слова прозвучали подчеркнуто весомо.
Тенниел, безусловно, интонацию уловил: покраснев, он промолвил:
– Раз уж я проболтался, сэр, придется уж выложить все как на духу – но, пожалуйста, не говорите мистеру Диккенсу, что я его цитировал. На самом деле сказал он вот что: «Мистер Финт так чертовски умен, что в один прекрасный день его имя запомнят на всех континентах – возможно, как благодетеля человечества, а возможно, как обаятельнейшего из прохвостов, что когда-либо качались в петле!»
Соломон рассмеялся – изумленный мистер Тенниел аж отпрянул на шаг – и ответствовал:
– Что ж, мистер Диккенс отлично разбирается в людях, надо отдать ему должное, а прямота его достойна всяческих похвал. Но если вы встретитесь с ним до меня, пожалуйста, передайте ему, что Соломон Коган делает все возможное в пользу первого из вариантов! Большое спасибо за ваше время, сэр, но теперь прошу нас извинить, мне нужно сводить этого юного головореза туда, где его отдраят дочиста, как никогда в жизни, и знаете почему? – потому что вечером
– Не время прохлаждаться, Финт, – объявил Соломон, когда дверь за ними закрылась. – Ты ведь знаешь, сколь большое значение я придаю мытью? Так вот, сегодня мы наведаемся в турецкие бани со всеми полагающимися атрибутами.
Финт ничего подобного не ждал, но Соломонова мудрость и его радения во имя основ гигиены до сих пор помогали ему выжить, так что Финт ни за что бы не стал разочаровывать друга; спорить он не смел, опасаясь, что охваченный праведным пылом Соломон оттащит его туда за ухо. Лучше смириться, чем стать посмешищем всех трущоб и борделей. Так что, сделав хорошую мину при плохой игре, Финт вышел вслед за стариком под моросящий дождичек пополам с дымом. Они отвязали Онана от фонарного столба, где оставляли пса, зная, что никому и в голову не придет его украсть.
Финт почувствовал себя куда лучше, когда вдруг вспомнил слово «турецкий». Кто-то, возможно Джинни-Опоздалка – очень милая девушка, от одного ее смеха щеки сами собою вспыхивали огнем; одно время они были очень близки, – рассказывал ему про Турцию. Его воображение надолго заполонили волнующие образы танцовщиц и загорелых красавиц в полупрозрачных халатиках. По-видимому, они сперва делают человеку массаж, а потом умащают его, как Джинни сказала, «мослами», и еще «асинциями», что звучало ужасно экзотично, хотя, по правде говоря, в устах Джинни-Опоздалки экзотично звучало все, что угодно. Когда Финт упомянул об этом в разговоре с Соломоном – Финт тогда был намного моложе и все еще довольно наивен, – старик ответствовал: «Да неужели! Я не так много путешествовал по странам Леванта, но, что бы уж тамошние жители ни делали со своими козами, я уверен, что ослами они ни в каком виде не натираются. Asinus – это, видишь ли, осел по-латыни; а ослы благоуханием никогда не славились. Я подозреваю, ты имеешь в виду «эссенции», то есть вытяжки из ароматических масел. А зачем тебе?»
Финт – тогда еще совсем мальчишка – пробормотал: «Да ни за чем, просто так, на самом деле, просто слово услышал». Но сейчас, как ни крути, слово «турецкий» воскресило в памяти многообещающе-восточные видения, и, преисполнившись оптимизма, юноша сам не заметил, как прошел весь путь до турецких бань на Коммершиал-роуд.
Там, понятное дело, бани встречались на каждом шагу, ими частенько пользовались даже те, кто был по-настоящему беден, когда – как объяснила одна старуха Финту – «надо бы комья грязи посшибать». Зачастую бани были обустроены в точности как вся остальная часть мира: чем больше платишь, тем выше вероятность получить самую горячую и чистую воду, да к тому ж еще и прозрачную – по крайней мере, пока в нее не добавили мыла. Финт знал, что в некоторых таких местах вода, в которой мылись благородные, перемещалась в купальни для, так сказать, среднего класса, а потом утекала в огромную емкость для низших сословий, куда поступала уже с мылом: если во всем искать положительные стороны, так ведь сплошная экономия получается. И пусть вам не случалось садиться за стол с мэрами, рыцарями и баронами, вы, по крайней мере, пользовались с ними одной ванной, так что лондонец – это звучит гордо.
Дождь зарядил чаще – типично лондонский дождь, он утрачивал чистоту и свежесть, еще не долетев до земли, и возвращал улицам все то, что унесли ввысь дымовые трубы. На вкус – все равно что грязный пенни лизнуть.
К дверям бани вело несколько ступенек, хотя больше ничего в ее пользу не говорило; она явно не выглядела прибежищем томных турчанок. Однако внутри обнаружилась дама – Финт слегка воспрял душой; впрочем, дама оказалась сильно немолода и при усиках, и Финт снова приуныл. Дама и Соломон о чем-то приглушенно заспорили промеж себя. Старикан торговался даже за однопенсовую булочку, но в старухе, похоже, обрел достойную противницу: всем своим видом она давала понять, что цена тут одна, «бери или проваливай», и, что до нее, если гость провалится куда подальше, так она только порадуется.