Фирма

Рыбин Алексей Викторович

— Владимир Владимирович… — Ваганян подошел к столу начальника. — Мы же с вами говорили. Вы дали добро. Мы все подсчитали… Я не понимаю… Что-то произошло? У нас денег нет?

— Не в этом дело, — пожал плечами Вавилов. — Я должен знать, за что плачу.

— Но вы же слушали кассету? — В глазах Бояна играло какое-то странное веселье.

«На кокаине он, что ли? — подумал Вавилов. — С утра пораньше. Надо же, растащился парень, и на прием — бабки просить. Кто ж ему денег-то даст, такому торчку?»

— Да я что?… Я к вам

первым пришел, — сказал Боян, улыбнувшись светлой, открытой улыбкой. — Мне и Гольцман в Питере предлагал, и еще другие фирмы… А я к вам — думал, вы же крутые… И вообще, мне в Москве нравится работать. Со своими… Тем более все так удачно совпало.

— Что совпало? — не понял Вавилов.

— Ну, Леков-то.

— Что — Леков?

Ваганян хлопнул себя ладонями по бедрам.

— Вы что, не в курсе, Владимир Владимирович?

— В курсе чего?

— То есть как? Вы правда ничего еще не знаете?

Ваганян растерянно посмотрел на Толстикова, перевел взгляд на Бояна. Тот пожал плечами.

— О чем?

— Да Леков же умер сегодня.

— Леков?

— Ну, Василек который. Гитарист.

— Ах, этот… Понял. И чего, ты говоришь, с ним случилось? Умер? Наркота?

— Сгорел в дачном домике. А домик, кстати, знаешь чей?

Увлекшись, Ваганян перешел с шефом на «ты». Вавилов это отметил, но не стал акцентировать внимание на промашке подчиненного. Видимо, факт смерти питерского музыканта серьезно пошатнул душевное равновесие Артура Ваганяна.

— Ну чей?

— Ромки Кудрявцева.

— Серьезно? Во, попал Рома…

— Да ладно, «попал». Дом-то — говно. Развалюха. Дача у него на Николиной Горе. А этот старый сарай — от родителей еще остался. Такая, знаешь, совковая постройка, нищета… Там он этого Лекова и держал. На Николину боялся возить. А то, врубись, спалил бы хату на Николиной — вообще труба! Но не в этом суть. А в том, что Леков сгорел. А Боян наш, — Ваганян посмотрел на заскучавшего парня, — Боян, он что хочет делать? Программу по старым хитам Василька.

— Серьезно?

Вавилов понял, что прокололся. Теперь уже всем стало ясно, что никакой кассеты он не слушал.

— Ну да. — Боян улыбался, глядя Вавилову в глаза.

Владимир Владимирович не то чтобы смутился, но почувствовал, что в кабинете возникло некое напряжение.

— Ладно, давайте решать… Что мы все вокруг да около… Сколько тебе надо денег? Двадцать штук?

— Да. Но это только предварительные затраты. Понимаете, я как раз сегодня-завтра собирался к Лекову ехать… А тут такое случилось. Ну, я сразу к вам. Думаю, сейчас нужно время не терять, а делать, что называется, по горячим следам. Извините…

Боян начал рассказывать о том, что он затеял, и Вавилов вдруг почувствовал, что ему предлагается большое, перспективное дело. Не супер, конечно, не гигантских масштабов, но вполне надежное и крепкое. А главное, доходное. И что самое приятное, не было в этом деле

никаких подводных камней, никаких видимых сложностей. Начинать можно было хоть сегодня. И прибыль, кажется, гарантирована.

— Ну что же, — кивнул он, когда парень закончил свой сбивчивый монолог. — Дерзайте, господа. Валера, — он посмотрел на Якунина, — давай профинансируй все это дело. В рамках вот того, что здесь нарисовано. А потом мне отчет дай, ну и все, как полагается. Идет?

— Сделаем, — спокойно ответил Якунин.

— Тогда вперед! Юля! — Вавилов нажал кнопку переговорника. — Юля, давай, кто там следующий!

5

Матвеев проснулся от страшной головной боли.

В комнате было темно, и он не сразу понял, где находится. Услышав рядом тихое сопение, он с трудом повернулся на бок — шевелить головой было невероятно сложно, и для того, чтобы узнать, кто дышит за его спиной, ему пришлось аккуратно переместить все тело.

В утренних сумерках Митя увидел голую женскую спину, тонкие руки, неестественно заломленные назад, бледную маленькую попку, длинные ноги, свисающие со слишком короткой для них кровати.

«А— а, ну ясно, -подумал Матвеев. — Ясно. Значит, я до сих пор здесь. Который час, интересно?»

— Который час? — тихо спросила Оля, не поворачиваясь. — Сколько времени, а?

— Времени? — растерянно переспросил Митя. — Сейчас…

Матвеев знал Олю давно, познакомились они году в восьмидесятом на одном из привычных для того времени подпольных «квартирных» концертов. Ольга сидела рядом с Митей на полу у самых ног Гребенщикова, который пел под гитару, попивал красный портвейн и в особенно патетических местах своих песен прикрывал глаза.

В какой-то момент Митя перестал слушать Бориса, вообще перестал слышать что-либо из того, что происходило в комнатке с низким потолком, набитой народом, в этой клетушке, жилой секции блочного пятиэтажного «хрущевского» дома. Для Матвеева исчез и дом, и Гребенщиков, и портвейн, стакан с которым ему то и дело протягивали из-за спины.

Оля сидела по-турецки, касаясь Мити острым коленом, раскачивалась в такт музыке и иногда поднимала брови, словно внутренне не соглашаясь с особенно вычурными поэтическими оборотами автора.

Стадникова показалась тогда Мите настолько не похожей на всех окружающих, настолько «несоветской», что он тут же окрестил ее про себя «леди», хотя девушка и была одета в потертые джинсы, дешевенькие совковые сандалии и затрапезную футболочку, которую оттягивали вперед острые груди — судя по всему, Оля не носила лифчика никогда в жизни.

После концерта, который закончился, как тогда водилось, ночными посиделками с питьем портвейна и ночной же, купленной за десятку у таксиста, бутылкой водки под утро, Митя увязался за Олей, говоря, что он обязательно должен проводить девушку домой.