Фирма
Шрифт:
До этого жизнь Андрея летела стремительно, и работа его приносила такие плоды, о которых он и мечтать не мог, когда, окончив в 1977 году школу, решил пойти на юридический.
Против этого выбора сильно возражали его родители, считавшие, что для мужчины важно иметь хорошую, настоящую профессию, вроде строителя, плотника или фрезеровщика. Отец Андрея, потомственный рабочий Невского завода, откровенно презирал юрфак.
— Куда ты, Андрюха, лезешь? — говорил он сыну вечерами, сидя на кухне за бутылкой пива. — Там ведь одни жиды.
— Ты чего, па? — Буров-младший не хотел спорить с отцом, понимая бесперспективность
— Так там и следак — жид. В чистом виде. И тетка эта, Кибрит, — что, не жидовка, скажешь?
— Да ладно тебе, па, у нас всякий труд почетен. Кто-то ведь должен с жульем бороться. Да или нет?
— Бороться… Бороться с жульем не так надо. Они, адвокаты эти чертовы, они сами — первое жулье и есть. И судьи тоже.
Буров— старший в пятидесятые годы отсидел три года за хулиганство и разговаривал о судопроизводстве со знанием дела.
— Адвокаты — первое жулье, сын, ты меня слушай, я знаю, о чем говорю. Они простого человека так и норовят засадить. План у них, сук.
— Тише, тише, — хлопотливо вступала мать. — Не ругайся ты…
— Да ладно… А то он не слышал, — отвечал Буров-старший, отмахиваясь от жены широченной ладонью, черной от металлической пыли. — Что я сказал-то?
— Не-е, — снова начинал он, после того как жена, покачав головой, выходила из кухни. — Не-е, Андрюха, у мужика должна быть профессия. Про-фес-си-я! В руках должно быть дело, в руках. Иначе это не мужик, а так…
Буров— старший наклонял свою голову к уху сына.
— Иначе это не мужик, а так — насрано! — говорил он шепотом и улыбался. — Понял, нет?
— Да все я понял, па, чего ты…
— И в армии должен мужик отслужить. Обязательно! А то — ишь, моду взяли. Студентов не берут! Плодят каких-то недоношенных…
— Ну хватит, отец, я все понял! У меня завтра экзамен…
— Ладно, иди, учи, — отпускал сына Буров-старший. — Иди, учи уж… Не позорь нас с матерью…
В принципе, Андрей понимал, что его отношения с родителями можно было назвать идеальными. Да и «предки», как принято было называть родителей среди одноклассников, ему достались совсем неплохие.
Андрей не ссорился с отцом, а тот, хотя и был до мозга костей работягой, тем не менее, противореча традиционному образу заводского мужика, не пил, если не считать ежевечерней бутылки «Жигулевского», не курил и почти не ругался матом. Только иногда, вспоминая свою давнюю отсидку, позволял себе крепкое словцо, да и то, ругнувшись, бросал на сына быстрый взгляд и нравоучительно втолковывал, что даже в тюрьме ругаться матом не принято и настоящий, серьезный преступник никогда не позволит себе лишних слов.
— Знаешь, как там говорят? «За базар ответишь…» — Отец качал тяжелой, начинающей лысеть головой. — Там на самом деле многому можно научиться. Но упаси тебя бог туда попасть. Лучше уж меня слушай. Это тебе не там…
«Здесь вам не тут», — ехидно думал
Учился Андрюша хорошо, в отличники не лез, но и в отстающих не ходил, не курил, не болтался по подъездам, вступил в комсомол и тут же стал комсоргом класса, а затем и всей школы.
Готовясь в университет и окончательно сделав свой выбор, он решил не посвящать отца в перипетии вступительных экзаменов, и это оказалось для него чрезвычайно простым делом. Обладая отличной памятью, Андрей быстро понял, что все сложности школьной программы сильно преувеличены, а экзамены, даже университетские, — лишь формальность для того, кто усвоил материал, которым оперировали учителя средней школы.
Кроме знаний, которыми Андрей действительно обладал, сыграла свою роль и его комсомольская работа. Он предусмотрительно завел знакомства в верхушке университетской комсомольской организации, и при поступлении это помогло ему гораздо больше, чем умение оперировать великим множеством дат, цифр и фактов из области истории и литературы, чем доскональное знание длинных и подробных биографий советских и партийных руководителей.
С момента поступления в университет и началась настоящая карьера Андрея Бурова.
Уже на первом курсе Андрей самым активнейшим образом занялся общественной работой, зная, что именно эта деятельность для него главная. Лекции, семинары, коллоквиумы — все это преходящее, а вот общественная работа в условиях советской власти — штука вечная. Только она может открыть дорогу к вершинам, обеспечить возможность роста и дать хорошие шансы на безбедную, спокойную жизнь.
Впрочем, как раз к покою Андрей и не стремился. Не забывая об учебе, он с удовольствием включился в работу добровольной комсомольской дружины и, постоянно выдвигая на собраниях различные и довольно неожиданные предложения, значительно реформировал ее деятельность, а потом, заведя хорошие связи в милиции, сделал так, что отряды университетских бойцов принялись контролировать не только Васильевский остров, но и самые важные, самые ответственные участки города — Невский проспект, Исаакиевскую площадь, гостиницу «Европа».
В конце концов отряд Бурова, благодаря знанию территории и еще школьным связям Андрея в среде молодых фарцовщиков мелкого калибра, получил возможность опекать самые «хлебные» места Ленинграда.
Конечно, Буров точил зуб и на Московский проспект. Там имелись три отличных местечка — кафе «Роза Ветров», гостиница «Мир» и, конечно же, знаменитая «Пуля», то есть самая, пожалуй, стильная по тем временам гостиница «Пулковская».
О Московском проспекте Андрей думал постоянно — удаленность от центра и обилие мелких «мажоров», не сплоченных в организованные группы, делали «Мир» и «Розу» очень заманчивыми. Но в то же время Буров знал, что «Пулю» контролировала мощная, известная всему городу, легендарная группировка Феоктистова, а связываться с Фекой девятнадцатилетнему оперотрядовцу было не по зубам. Андрей прекрасно представлял себе, что это за фигура, и, в отличие от своих довольно наивных товарищей по дружине, знал: стоит перейти ребятам Феки дорогу — убьют и не поморщатся. Причем убьют, скорее всего, не сами — просто наймут каких-нибудь гопников. В том, что эта команда мало чем уступает западной мафии, о которой в Советском Союзе знали пока только понаслышке, Буров не сомневался ни минуты.