Фитюлька
Шрифт:
Папа даже огорчается.
«Слишком ты на неё нападаешь, — говорит он Павлику. — Сестричка же она твоя! Маленькая…»
— Отшлёпай-ка её, тётечка! — попросил Павлик.
— Кого? — Тётя Валя чуть шею не свернула, оглядывая свою юбку сзади.
— Ту, что карантином заболела. Вон с чайником приплясывает.
— Так это опять Таечка с водой балуется? Ай, как нехорошо!
Даня стоял, уставившись на тётю. Вдруг выпалил:
— Ето что — ал-лига-тор?
С ним такое часто случалось: выпалит что-нибудь ни с того ни с сего.
— Отшлёпай, пожалуйста! — взмолился Павлик.
— Но ведь она, наверно, нечаянно, — сказала тётя
— Ето машина или птица? — спросил Даня.
— Всегда ты её защищаешь! — возмутился Павлик.
— Нечаянно-о! — пропела Тайка, улыбаясь.
— А ест она что — бензин или лягушек? — У Дани мысли в голове двигались своим ходом. Неведомый аллигатор представлялся ему, как видно, то мотоциклом, то аистом.
— С вами вмиг одуреешь. Пойду пирожки печь. — Тётя Валя отправилась в кухню.
Даня с Тайкой за ней побежали. Крутились там возле её мокрой юбки.
А Павлик, очень сердитый, подошёл к окну и стал смотреть во двор.
Осень, погода тёплая, дети вовсю гуляют, а им троим нельзя выходить во двор. Даня, ясное дело, заразный. А про Павлика и Тайку ещё неизвестно. Вдруг у них инкубационный период. Так это называется, когда болезнь ещё не видна, но уже сидит в человеке, и хотя сам он вроде бы здоров, но уже заразный.
Во дворе Павлик заприметил старого-престарого старичка. Тот сидел на скамейке, обеими руками опершись на палку с набалдашником. Звали его Евтихий Евтихиевич.
Увидев старичка, Павлик вспомнил, как однажды в субботу они с Даней — он тогда ещё был здоров — гуляли во дворе. Тайка с мамой остались дома. А папа отправился в магазин за картошкой, чтобы сразу много принести.
Павлик с Даней носились по двору, прятались за деревьями, выслеживали врагов и стреляли в них из палок: «Пых-пых! Тр-р-р!»
На скамейке сидел этот самый Евтихий Евтихиевич, так же, как сейчас, опершись на палку, лицо и седую реденькую бородку солнцу подставлял.
А на соседней скамейке развалился мальчишка. Он учился с Павликом в одной школе, кажется, в шестом классе, но жил не в их дворе, просто пришёл. Может, приятелей поджидал. Сидел мальчишка, развалясь, вдруг сунул в рот два пальца и свистнул так оглушительно, что Павлик вздрогнул, а Даня от неожиданности на корточки присел.
Евтихий Евтихиевич голову в плечи вжал и попросил слабым голосом:
— Не свисти так, пожалуйста! У меня уши не выдерживают!
— Хочу и свищу! — ответил мальчишка и захохотал оглушительно: — Ха-ха-ха! Хо-хо-хо! — Потом опять свистнул, ещё пронзительнее.
Павлик ему позавидовал: сам он так здорово свистеть не умел.
— Вежливых детей, — сказал Евтихий Евтихиевич, — скоро придётся записывать в «Красную книгу».
— А таких слабоухих, как ты, дедка, — ухмыльнулся мальчишка, — и записывать в «Красную книгу» не стоит. Пусть вымирают. — Он засунул два пальца в рот, надул щёки и вдруг… очутился в руках у папы Павлика, Дани и Тайки. Да, да! Оказывается, папа вошёл во двор и всё слышал.
Бросил папа на землю рюкзак с картошкой, схватил мальчишку за плечи, рывком поднял со скамейки, тряхнул так, что у мальчишки зубы лязгнули, и сказал гневно:
— Если
— Не имеете права бить ребёнка! — заверещал мальчишка.
— Ты понял меня, ребёночек? — сурово спросил папа. — А ну марш отсюда!
Он отпустил мальчишку, и тот со всех ног бросился удирать.
Павлик и Даня молча смотрели на всю эту сцену.
— Будьте здоровы! — поклонился папа слегка ошеломлённому старичку, подхватил с земли рюкзак с картошкой и пошёл домой. Павлик с Даней за ним побежали.
— Пап, а пап, это какая такая книга — красная? — подскакивая возле широко шагавшего папы, спросил Павлик.
И Даня подхватил:
— «Красная книга» — ето что?
Папа им объяснил, что в «Красную книгу» записывают редких животных, птиц и насекомых, которых мало осталось на Земле. Их оберегают, запрещают на них охотиться, чтобы они совсем не исчезли…
«Конечно, этого Евтихия Евтихиевича надо тоже оберегать, — глядя в окно, думал Павлик. — Надо его записать в «Красную книгу», а не оставлять без всякой защиты!»
Опять они остались одни. Мама ушла в магазин, смеркалось на улице.
В «пещере», где они поселились, было совсем темно: накинутый на круглый обеденный стол плед спускался почти до земли. Только слабо светилась луна в облаках: на абажур торшера они накинули косынку. Из-под неё вырывался лунный свет. Совсем без луны, пожалуй, наткнёшься на деревья — стулья и скалу — книжный шкаф. Шторы-то на окнах плотно задёрнуты.
Поджав ноги, они сидели в «пещере» на медвежьей шкуре: мамино одеяло как раз пушистое, всё равно что косматое. Совещались, как им жить. Решили, что Павлик с Даней пойдут на охоту, а Тайка останется дома и будет варить обед — женщина потому что.
— Варить обед — нужна вода! — заявила Тайка и засмеялась.
Даня спросил:
— А можно пить воду не ротом, а носом?
Павлик подумал и предложил:
— Попробуем!
Все вылезли из «пещеры» и отправились в ванную. Ванная — не дикая пещера, там может гореть электричество.
Павлик зажёг свет, налил в тазик воды, поставил его на табуретку.
Даня наклонился, сунул нос в воду. И сразу захлебнулся, зафыркал, закашлялся. Во все стороны брызги полетели.
— Ты не так! — Павлик оттолкнул головой брата. — Надо втягивать ноздрями…
Он наклонился над тазиком, рот плотно закрыл, глаза зажмурил и сильно потянул носом.
Вода влезла в ноздри, в глотку, кажется, даже в уши…