Фитюлька

Котовщикова Аделаида Александровна

Павлик ещё присмотрелся. Да, так оно и было! Бессовестная, и н к у б а ц и о н н а я, а значит, заразная Тайка торчала под фонарём в обнимку с чёрной громадиной! Возле неё стоял высокий дядька, тоже незнакомый, держал собаку за поводок.

Косматая громадина прижимала голову к Тайкиному животу и, вывалив из пасти язык, заглядывала ей в глаза.

Разные чувства захлестнули Павлика. Было тут и облегчение, большое, как солнце, и такое же сияющее:

цела Тайка, нигде не убилась! И возмущение, сильное, до дрожи: да как же ты, изверг несчастный, посмела улизнуть?! И сильный испуг за дурочку: уж очень большая и очень незнакомая собачина! И ощущение вины: не усмотрел за сестрёнкой, а он же старший! Но из всех чувств пересилило негодование: я тут мучаюсь, а ты…

Павлик бросил Данину руку, ринулся к фонарю, схватил Тайку прямо за волосы и давай её тузить!

— Вот тебе! Вот тебе!

Тайка тоненько завизжала. Раздался свирепый рык. Будто чёрный смерч взметнулся перед Павликом: это собака взвилась на дыбы и в ту же секунду отпрянула: изо всех сил хозяин отдёрнул её за поводок и крикнул:

— Не сметь!

Как оно было дальше, Павлик запомнил плоховато.

Он плакал, а Тайка, улыбаясь сквозь слёзы, его утешала:

— Пав! Пав! Не плачь, ты меня не сильно наколотил, мне уже не больно!

Какие-то люди вели их по двору, по лестнице в квартиру. Даня им что-то толковал и тут же задавал вопросы. Павлику влетело в уши:

— Ето что — чре-во-ве-ща-тель?

Потом все трое они сидели на диване. Возле дивана валялся торшер с разбитой лампочкой. Осколки стекла блестели в свете люстры. Видно, кто-то заменил пробки.

И мама была уже дома.

Ей бы отругать Павлика за то, что не усмотрел сестрёнку да ещё и побил её. А мама, наоборот, Тайку отшлёпала, Павлика же прижимала к себе, гладила по голове и шептала:

— Бедный ты мой! Ну, ничего, всё уже позади…

Павлика удивила и даже смутила мамина несправедливость. Но была эта несправедливость такая добрая, уютная, что он, заливаясь слезами, сам прижался к маме, бормотал бессвязно: — Я так её искал! Прости меня… я не нарочно… Хорошо, собачища

её не слопала…

А на душе у него всё легчало и легчало. Было ясно, что каким-то таинственным образом мама догадалась, до чего Павлик перепугался и как всё — прямо до отчаяния — перепуталось у него в голове.

Сама виновница всех событий сидела надутая — от маминых шлепков, а главное, оттого, что её разлучили с этой чёрной, огромной и незнакомой собакой.

— Она такая хорошая! — твердила Тайка. — Такая красивая!

— Перестань ныть! — сказала мама. — А ты где такую нелепую песню подхватил? — спросила она у Дани.

Даня распевал:

— Если хочешь быть здоров, убегай от докторов! Ов! Ов! Ов!

Павлик в эту минуту о врачах совсем не думал. Однако вскоре пришлось подумать, потому что заболел ветрянкой именно он. На другой же день после происшествия.

Весь в пятнах зелёнки, Павлик лежал с высокой температурой в полудрёме, мучился: и тело, и лицо у него чесались.

Как-то под вечер ему стало лучше. Он широко открыл глаза и увидел на стуле возле кровати деда.

— Ты уж меня прости, милый, — смущённо сказал дед. — За то, что я трубку повесил так не вовремя. Я же не знал… Мне потом Даня всё объяснил.

Даня стоял возле деда, прислонившись к его плечу. Тайку к Павлику не подпускали, а Даню — пожалуйста.

— Алли-га-тор — ето сорт крокодила, — заявил Даня торжественно. — Мне деда сказал.

— Я на тебя, деда, давно не сержусь, — сказал Павлик. — И непременно запишу тебя в «Красную книгу».

Дедушка очень удивился:

— Ну-у? Неужели я такой редкий экземпляр?

— Редкий не редкий, а надо же тебя оберегать, — сказал Павлик. — Не хочу я, чтобы ты исчез с нашей планеты.

— А почему ягуар пятнистый? — спросил Даня. — Как наш Павлик сейчас. Почему, а?

Дедушка не успел ответить.

— Георгин я, что ли? — вдруг воскликнул он, хватаясь рукой за лысину.

Фитюлька, нарушив запрет входить в комнату, где лежал Павлик, подкралась сзади, встала на цыпочки и полила из чайника любимого дедушку.