Фладд
Шрифт:
Она всё брала оттуда, думал отец Ангуин, все наши разговоры; какая сокровищница правил, какой кладезь консервативных предписаний. Вот она, старая вера во всей своей полноте; добрая старая вера, где нет места сомнениям и разномыслию. Правила поста и воздержания, и ни слова о рок-н-рольных танцклубах. Диатрибы против нечистых мыслей, и ни слова об актуальности. А вот на потертом корешке имя и фамилия составителя: преподобный (в ту пору) Айдан Рафаэль Краучер, доктор богословия — епископ собственной персоной.
«Я буду хранить ее под подушкой, — решил отец Ангуин, — и черпать из нее все новые издевки. Как я буду изводить епископа его прежними взглядами, вворачивать между
Вопрос: «Почему на католических благотворительных базарах разрешают гадания?» Ответ: «Эту практику ни в коем случае не следует поощрять. Существует множество куда более достойных развлечений». Вопрос: «Иногда в католических церквях на воскресных великопостных вечернях прихожан обходят с кружкой для сбора пожертвований. Правильно ли это?» Ответ: «Это всегда правильно, а порой и необходимо».
«Я знал, что она все читает с бумажки, и подозревал, что у нее есть все ответы», — сказал отец Ангуин про себя. На форзаце круглым школьным почерком было выведено: «Димфна О’Халлоран». Это все, что она привезла из Ирландии, подумал он. И эту единственную свою вещь она оставила мне.
Он перелистал несколько страниц назад и начал читать предисловие. «Божественное Откровение и двухтысячелетний опыт сделали Церковь несравненной наставницей во всех областях человеческого существования. Нет такой житейской ситуации, такой сферы личной или общественной деятельности, в которой наша Святая Матерь не могла бы нас научить, ободрить, предостеречь или направить исходя из глубокого знания человеческих умов и сердец, поступков и обыкновений».
«Двухтысячелетний опыт», — повторил про себя отец Ангуин и сам поразился этой мысли. Он, не глядя, взял виски, отхлебнул глоток и тут же удивленно отвел стакан ото рта и оглядел на просвет. По всем внешним признакам это было виски, по вкусу — вода. «Ах, Фладд, — подумал он, — ах ты, ученик чародея. В этот раз ты все перепутал, совершил чудо наоборот. Ты загасил небесный огонь, взял божественное и превратил в обычное человеческое, променял дух на влажную теплую плоть».
А тем временем Перпетуя бежала в темноте, твердя про себя: «Я поймаю ее на станции». Она не задумывалась, как выглядит, когда мчалась, отдуваясь и высоко подобрав рясу; чулок порван, туфли исцарапаны, крест на шнурке бьет по тому месту, где у мирянок бывает грудь. Она бежала, пригнувшись, и время от времени останавливалась, чтобы выпрямиться, помассировать ребра и поискать взглядом жертву. На каждой лестнице через изгородь она прочесывала глазами местность. Беглянка уже исчезла из виду, но Питура думала: «Я поймаю ее на перроне».
Она успела приметить белый вымпел на высокой жердине, который бился и плескал под ветром, и смутно распознала в нем что-то церковное, что-то такое, перед чем захотелось преклонить колени. Однако Перпетуя не поддалась этому желанию. «Я поймаю ее на платформе, — думала она, — и приволоку обратно, я протащу ее по главной улице на виду у всех, я сорву с нее эти тряпки и запру ее в келье до приезда епископа, а там уж мы с нею разберемся, мы разберемся с этой паршивой тварью».
Сердце колотилось, в ушах стучало. Питура была уверена, что успеет: до тропы, ведущей к станции, оставалось совсем немного. Когда она повернула вниз, над огородами у нее за спиной внезапно сомкнулась тьма, тот самый катящийся
Она почти выскочила на тропу, ведущую к станции, когда из-за кустов выступила человеческая фигура и преградила ей путь. Настоятельница вытаращила глаза. Она знала этого человека, однако от происшедшей в нем перемены у нее похолодела кровь.
— Какой кошмар! — выговорила мать Питура, замерев на лестнице через последнюю изгородь.
Ройзин О’Халлоран стояла на перроне, двумя руками сжимая саквояж — наизготовку, как будто поезд может появиться в любой миг. Она смотрела на пути. Клетчатый платок шумно хлопал на ветру, пальцы посинели от холода. На одном из них поблескивало бумажное кольцо.
Со стороны пустошей должен был подойти поезд, но что, если в Шеффилде сегодня выпал снег? Что, если Вудхед заблокирован и надвигается метель? Снегоочистители на путях, стрелки обмерзли, в пустошах овцы погребены в сугробах. Замотанные шарфами спасатели с заиндевелыми усами откапывают людей. Она представила, как сидит в зале ожидания, на скамье, на которой недерхотонцы вырезали свои магические руны, и слышит голос из репродуктора: «Сегодня поездов не будет».
Часов у нее не было, и она не знала, когда должен прийти поезд, поэтому чувствовала себя посылкой, подписанной, но не отправленной. Взгляд кассира жег ей спину. Билет она кое-как купила (опустив лицо и говоря чужим голосом), а время отправления спросить не посмела — надеялась прочесть где-нибудь на станции. Однако прочесть было негде. И впрямь, что толку вешать расписание, если ночью недерхотонцы его сорвут?
От робости, от растерянности, от спешки она не спросила отца Фладда: «Во сколько придет поезд и увезет меня отсюда?» Он сказал только: «Я последую за тобой. Когда доберешься до места, иди в багажный зал и жди. Ни с кем не разговаривай». Ей подумалось, что этот человек, этот лжесвященник, этот самозванец, с которым ей скоро предстоит совершить страшное, — загадка, о которой она почти не смеет размышлять. «Ну и что, — мелькнуло у нее в мыслях. — Бога я и вовсе никогда не видела, но всегда Ему доверяла».
Ройзин О’Халлоран поставила саквояж и потерла руки, чтобы немного разогнать кровь. В памяти всплыл вопрос: «Некоторое время назад мне нужно было добраться на поезде до одного города. Я встретил человека, который купил туда билет, но раздумал ехать, и он отдал билет мне. Допустил ли я нечестность по отношению к железнодорожной компании?»
Что там был за ответ? Она нахмурилась, силясь его припомнить, силясь думать о чем угодно, кроме того, что происходит сейчас. «Никакой нечестности вы не допустили. Железнодорожные компании не требуют, чтобы по купленному документу ехало конкретное лицо, главное, чтобы у каждого пассажира был билет до места назначения».
До сей минуты перрон был благословенно пуст, но сейчас Ройзин О’Халлоран краем глаза увидела подошедшего мужчину. Он стоял у нее за спиной, чуть поодаль. Она ссутулилась под темно-синим жакетом и пониже надвинула платок. «Дай Бог, — молилась она, — чтобы это был протестант, кто-нибудь, кто меня не узнает». И тут же в голове мелькнуло: «Какой толк теперь об этом молиться? Да и вообще о чем бы то ни было?»
Мужчина наверняка пялился ей в спину — кто бы не пялился на такое чучело? По коже побежали мурашки, почти как если бы это был Фладд. Она начала поворачивать голову — медленно, но неудержимо, словно ее тянуло магнитом. Их взгляды встретились. Она в ужасе отвела глаза, как будто увидела раздавленного человека на рельсах.