Фладд
Шрифт:
Прибыло мясо в соусе. Официант поставил его на спиртовку, чтобы подогреть, чем-то полил. В следующий миг все занялось огнем. Щеки у Ройзин О’Халлоран вспыхнули от стыда за официанта: такого конфуза не случалось даже с сестрой Антонией. Сжечь еду на плите — да, бывало частенько, на столе — никогда.
Однако Фладд ничуть не рассердился. Он прямо и твердо смотрел на нее сквозь пламя. Она решила, что мясо вряд ли подгорело сильно; надо будет съесть свою порцию, чтобы никого не огорчать.
В тот миг, когда между ними взметнулось синее пламя, озарив белую скатерть
— Шампанское, — сказал Фладд официанту. — Давай, любезный, поживее, ты же слышал: шампанское.
Когда она проснулась на следующее утро и не увидела его в постели, то в первый миг заплакала, словно испуганный ребенок в незнакомой квартире. Ее не удивило, что она проспала его уход: сон был беспробудный, тяжелый — наверное, так спят преступники перед казнью.
Она встала, голая, и охлопала ладонью ночной столик. Солнце пробивалось в щель между плотными шторами. Ройзин О’Халлоран оглядела комнату: она что-то искала, хотя и не знала толком, что именно.
Однако довольно скоро это что-то сыскалось. Ее взгляд упал на листок бумаги. Судя по всему, Фладд оставил ей записку.
Пуховое одеяло валялось на полу. Ройзин сдернула с кровати простыню и завернулась. Ей не хотелось раздвигать шторы, и она включила лампу.
Потом развернула записку. Почерку Фладда был странный, мелкий, старообразный, похожий на тайнопись, сама записка — короткая.
Золото твое. Ты найдешь его в ящике.
И ни словечка, ни единого словечка о любви. Быть может, подумала она, он любит не так, как другие. В конце концов, Бог нас любит и оттого посылает нам рак, холеру, сиамских близнецов. Не все формы любви понятны, а некоторые убивают всё, к чему прикасаются.
Она сидела на кровати, держа листок двумя руками, словно важный государственный документ, и возя босыми ногами по ковру. Ей подумалось, что слово «золото» — описка.
Наконец она положила письмо на подушку и встала. Открыла верхний ящик тумбочки, где Фладд держал свои вещи. Ящик, разумеется, был почти пуст.
Однако Фладд оставил ей косынку железнодорожника, которую сорвал с шеста на огородах по пути к станции.
— Взамен я привязал там кое-что свое, — объяснил он позже. — Не хотелось исчезнуть из прихода совсем уж без следа.
Ройзин О’Халлоран взяла косынку, встряхнула и прижала к лицу. От старой ткани пахло торфом, угольным дымом, туманом, целым прошедшим годом. Ройзин аккуратно свернула косынку и положила на полированный верх тумбочки.
Еще в ящике лежал ситцевый мешочек с завязками, вроде тех, в каких дети хранят мраморные шарики, только гораздо больше. Ройзин взяла его и ощупала: он был тяжелый и чем-то плотно набит. Она растянула завязки. Внутри лежали банкноты.
Господи, подумала она, он ограбил банк? Это игрушечные деньги,
Ройзин О’Халлоран вытащила всю пачку, повертела ее в руках, потрогала пальцем край. Она не знала, сколько тут денег. Считать замучаешься. По ощущению — хватит на любую покупку, какая может прийти ей в голову.
Итак… Некоторое время она сидела в задумчивости. Да, ей хотелось его вернуть; она представляла часы, дни, месяцы и годы, когда будет о нем тосковать. Однако если оставить это в стороне, разве она не вполне утешена? В конце концов, ей не придется обивать фермерские пороги или стучаться в монастырскую дверь. Никто не должен будет кормить ее из милости, по крайней мере пока не закончатся эти деньги, а при ее скромных привычках их хватит надолго. «А к тому времени как они кончатся, — подумала она, — я буду где-нибудь далеко: жизнь дает мне второй шанс».
«А почему они вообще должны закончиться?» — была ее следующая мысль. Это не обычные деньги, не простое золото. Они как любовь. Если она возникла, то будет умножаться и умножаться, удваиваться снова и снова, словно клетки зародыша.
Ройзин глянула на бумажное обручальное кольцо, подумала: «Я смогу купить себе настоящее», — и сразу повеселела. Она прижала пачку к щеке. А еще говорят, будто деньги — корень всех зол. Впрочем, это протестанты так говорят. Католики умнее.
Она уложила деньги обратно в мешочек, бумажка к бумажке, затянула завязки и убрала его на дно саквояжа. Затем взяла с подушки письмо, сложила и сунула туда же на случай, если кто-нибудь начнет доискиваться, откуда такая сумма. Тут ясно сказано: «Золото — твое».
Она наполнила раковину, глядя, как бежит из кранов вода, взяла мягкую тряпочку и с ног до головы вымылась ароматным мылом, затем наполнила раковину еще раз, чистой, почти холодной водой, и снова обтерлась тряпочкой, думая про себя: «Люди живут так всегда, они могут мыться хоть каждое утро».
Из уличной одежды у нее был только костюм. Привычный, он уже не казался таким ужасным, и, надевая его, Ройзин О’Халлоран думала, что есть заботы поважнее чужого мнения.
Она заправила постель, затем села и проплакала пять минут, по часам, чувствуя, что на слезы ей отпущено ровно столько и ни секундой больше. В конце концов, она всегда знала, что Фладд уйдет; у нее и мысли не возникало, что будет иначе.
Когда ее пять минут истекли, Ройзин О’Халлоран вновь подошла к раковине, намочила уголок тряпочки под холодным краном и промыла глаза, затем выпрямилась, глянула на свое отражение в зеркале и повязала голову клетчатым платком: пусть чужое мнение и не важно, будет обидно, если ее задержат и отправят в сумасшедший дом. Наконец она шагнула к окну и раздвинула шторы. В комнату хлынула волна света, озарив гардероб, тумбочку и свежезастеленную кровать. Ройзин О’Халлоран отступила на шаг и в изумлении оглядела номер.