Флаг миноносца
Шрифт:
Из коровника они прошли на птицеферму. Здесь тоже не было людей. Сетчатые, выкрашенные зеленой краской вольеры стояли распахнутыми. Легчайший белый пух носился в воздухе. А в кустах и на дорожках кудахтали белоснежные леггорны. Их было множество — сотни, а может быть, тысячи. Куры не боялись людей. Наоборот, они сбегались шумными стайками, увидев человека.
— Есть хотят! — сказал Белкин. Он нагнулся, чтобы поднять важного красноглазого петуха, но тут же махнул рукой и выругался длинно и нецензурно.
Сомин знал, что Белкин,
— Пойдём, сержант. Не могу я на это смотреть, — сказал боец.
Они прошли мимо пчелиного городка. Ульи стояли под яблонями, на которых уже висели твёрдые зеленые плоды. Вернувшись на орудие, Сомин увидел, что его бойцы развели костёр. Над костром в ведре клокотало и подпрыгивало что-то белое. Он наклонился над ведром;
— Яйца! Откуда вы взяли?
— Тут их сотни! — сказал Писарчук. — И мёд есть — сколько хочешь.
— Кто же вам позволил брать?
— А у кого спрашивать? — ответил Лавриненко. — Хозяева драпанули, значит все наше.
Сомину было противно с ним спорить. Он наскоро поел и пошёл разыскивать капитана Ропака — начальника боепитания дивизиона, потому что на орудии оставалось мало снарядов.
Проходя через знакомую уже птицеферму, Сомин увидел босоногую загорелую девушку лет семнадцати, которая сидела на траве и кормила хлебными крошками большого петуха-леггорна.
Девушка чем-то напомнила Сомину Маринку. Такие же светлые, выгоревшие от солнца волосы. Пожалуй, больше ничего общего, а все-таки похожа… Кроме неё, Сомин не видел здесь никого из колхозников.
— Здравствуйте, — сказала девушка. Она поднялась и оправила юбку.
— Почему вы здесь? — спросил Сомин. — Ведь ваши все ушли.
— Ушли, — грустно кивнула она. — А я осталась. Птицу жалко. Столько к ней приложено работы!
— Сами вы птица! — рассердился Сомин. — Скоро сюда придут немцы, а вы возитесь.
Лицо девушки преобразилось, полные губы сжались, брови нахмурились;
— Без вас знаю. Драпаете, как зайцы, и ещё учите!
Что он мог ей ответить? Девушка внезапно пожалела о своих резких словах. Она посмотрела на повязку на руке Сомина:
— Вам больно?
Он отрицательно покачал головой и повернулся, чтобы уйти.
— Молока хотите?
— Мне ничего не надо, — сказал Сомин. — А вот с вами как быть?
Девушка тяжело вздохнула:
— Будь, что будет. Батька у меня помирает. Не могу же я его бросить! Обещали прислать подводу, только, наверно, обманут. Не до меня.
«Вот и она, как Маринка, — подумал Сомин. — Точно такое же положение. Как нарочно. А чем ей помочь?»
По дорожке гусак вёл домой с озерца свою крикливую ораву.
— Это тоже ваши воспитанники? — спросил Сомин, чтобы что-нибудь сказать.
— Мои. Они на выставке были в Москве. И я с ними. А теперь все достанется немцам.
Она вдруг обняла Сомина и зарыдала:
— И я тоже останусь немцам, я тоже,
Теперь Сомин сам чуть не плакал. Чем он мог помочь этой девушке, оставленной на произвол врага? Чем помочь её умирающему отцу? Даже своей родной Маринке он не помог, а только обидел её.
— Я пойду, — сказала девушка. — Будьте вы целы и невредимы. Чтоб ваша любимая вас дождалась!
Она вытерла слезы рукавом и пошла напрямик через поляну. Сомин тоже хотел идти своей дорогой, но в это время начали рваться снаряды. Срезая ветки, зашуршали осколки. Сомин бросился к девушке. Она упала, даже не вскрикнув. Большой осколок врезался ей между глаз.
За деревьями гудели моторы.
— Первая батарея! На западную окраину! — послышался громкий голос Арсеньева. Сомин бросился бежать к своему орудию. На дорожке трепыхался гусак с перебитой шеей. Робкие языки пламени плясали по краю крыши, а над головой вертелся и вертелся бесполезный ветряк.
Сомин добежал до своего орудия, когда машины уже трогались. Под прикрытием залпа первой батареи дивизион уходил из посёлка.
В сумерках машины неслись по гладкой, как стол, дороге. Танки не преследовали их. Мгла постепенно сгущалась. Сомин сидел в кабине рядом с засыпающим от усталости Гришиным, но самому ему спать не хотелось, несмотря на нечеловеческое напряжение последних дней. Его не покидала мысль о девушке, имя которой он так и не узнал. «Может быть, и Маринка лежит где-нибудь с раскроенным черепом. Но в Москве сейчас спокойно. От Москвы их прогнали. А здесь снова отступаем».
Его мысли прервал Гришин:
— Гляди, командир!
В степи ровными рядами полыхали костры. Когда подъехали ближе, Сомин увидел, что горят самолёты.
— Тут не бомбили, — сказал Гришин, — наши сами подожгли.
Никогда ещё чёрная горечь отступления не проникала так глубоко в душу Сомина. Ему — зенитчику — было особенно обидно, что в то время, когда немецкая авиация прижимает к земле, жжёт и уничтожает все живое, свои самолёты горят на аэродроме. Только на следующий день в хуторе Жухровском Сомин узнал, почему горели самолёты.
Здесь было много военных. Среди пехотинцев и артиллеристов попадались кавалеристы без лошадей и командиры с голубыми петлицами. Один из них рассказал, что самолёты подожгли потому, что не было горючего, чтобы поднять их в воздух.
В хуторе Жухровском произошло событие, которое никогда больше не повторялось уже в жизни морского дивизиона. Это было после полудня, в самое жаркое время. Бойцы немного отдохнули, помылись. Впервые за несколько дней они чувствовали себя отделёнными от врага другой военной частью. Подступы к станице охранял гвардейский миномётный полк и батальон механизированной пехоты из группы генерала Назаренко. Здесь же расположился и штаб группы. Обычно он находился при штабе фронта, но на сей раз генерал Назаренко отстал, чтобы лучше руководить своими частями.