Флёр
Шрифт:
— Боже милостивый! О чем ты говоришь! Они там тоже христиане и весьма похожи на нас. Что же касается еды, то чтобы ты ни приготовила, любовь моя, все твои блюда понравятся любому, откуда бы он ни приехал.
— Мне безразлично, понравится ли ему моя еда, мне интересно узнать, насколько он странный, — огрызнулась Венера.
Мистер Полоцкий на самом деле оказался немного странным, но это касалось больше его внешнего вида, чем национальной принадлежности. Это был человек невысокого роста, довольно упитанный, что в сочетании с мускулистым телосложением и почти полным отсутствием шеи создавало впечатление округлости фигуры. Но Полоцкий отличался удивительной подвижностью,
К удивлению Венеры, их гость оказался светлым. Она всегда считала русских, если ей приходила охота вообразить их себе, темноволосыми и смуглыми людьми, — а у Полоцкого была белая кожа, голубые глаза, светло-шатеновые волосы с легким медным отливом. Вероятно, он был очень красив в молодости и сохранил до сих пор мальчишескую улыбку. Он оказался совсем не таким, каким она себе его представляла — страшным и наводящим ужас на людей.
У него, конечно, были свои странности — он очень много ел и дома любил ходить в шубе. Холодными вечерами, когда Венера отходила от пылающего камина, она с удовольствием закутывалась в теплую шаль, но носить шубу — это, по ее мнению, было уж слишком. Русский умел очаровательно улыбаться, неплохо изъяснялся на французском, и к тому же его беспокоили не столько холод, сколько пронизывающие насквозь сквозняки.
— Видите ли, — объяснял он, — мы в России зимой обычно вставляем в окна вторые рамы. В каждой комнате у нас стоит голландская печь, комнаты расположены анфиладой без ваших английских коридоров. Поэтому повсюду в доме температура остается одной и той же, и у нас нет ни малейшего сквознячка. Дорогая мадам, известно ли вам, что наши женщины носят летние платья круглый год?
— Очень странно, — резко прокомментировала она, не желая, чтобы Флер поддалась его неотразимому шарму. Полоцкий сразу признался, что она очень похожа на его дорогую жену, и стоило ей правильно перевести этот величайший комплимент, как они тут же подружились.
Коме жены, он испытывал великую страсть к кулинарии и драгоценностям.
— Кухня — это искусство, — заявил он Флер во время их первой продолжительной беседы. — Оно эстетично до крайности. Все остальные виды искусства заражены материализмом. Но в кулинарии окончательный продукт носит уникальный, весьма эфемерный характер. Это искусство, существующее ради самого искусства.
— У меня об этом было иное представление, — возразила Флер.
— Конечно другое! Какое имеет отношение такая молодая леди, как вы, к кулинарии? Это последняя страсть, снедающая мужчину средних лет, когда все остальные уже остыли. Вы, такая нежная, такая стройная и красивая, можете лишь с грехом пополам это осознать. Что вы знаете о поэзии специй, сметане или трюфелях? Разве способны вы оценить торжество мужчины над силами природы, которого он достигает с помощью изысканного суфле?
Флер, отказавшись от борьбы, рассмеялась.
— Да вы меня просто поджариваете!
— Разумеется, — признался Полоцкий, не скрывая яркого блеска в глазах. — Только чуть-чуть! В вашей стране, мадемуазель, еда может стать страстью только через много лет. Мою вторую страсть вы можете оценить по достоинству. Я — ювелир по профессии, хотя свое состояние нажил торговлей. Но я имею отношение к изумруду Полоцкого. Вот почему я официально нахожусь здесь.
— Конечно, конечно! Как глупо с моей стороны, что я до сих пор не догадалась. Я с нетерпением ожидаю того момента, когда смогу его увидеть? Он на самом деле прекрасен?
— Это
— Обещаю вам с превеликой радостью, — рассмеялась Флер.
— Вы, конечно, можете сколько угодно подшучивать надо мной. Но в один прекрасный день вы выйдете замуж, и вашему супругу, состоятельному человеку, захочется подарить вам такие драгоценные камни, которые не уступят вашей красоте. Боюсь, как и большинство молодых людей — а вы наверняка заключите брак с молодым, — он захочет осыпать вас бриллиантами и золотом. — Вздохнув, Полоцкий покачал головой. — Это все равно что залить тягучим соусом нежнейшее филе палтуса! Но вы не позволяйте ему этого сделать. Непременно вспомните разговор с папашей Полоцким и скажите ему: «Нет, нет, мне нужны только сапфиры, ничего кроме сапфиров!»
— В таком случае он должен быть по крайней мере лордом!
— Лордом и великой личностью. Или тем и другим. Вам нельзя выходить за заурядного человека.
— Я никогда не выйду замуж, — покачав головой, ответила Флер.
Полоцкий только улыбнулся на это.
— Нет, вы обязательно выйдете замуж, — доверительно заметил он, — поскольку такая красота, как у вас, требует почитания. У вас должен появиться возлюбленный, а так как вы, с одной стороны, девушка романтическая, и практически мыслящая, с другой, — это редкое, абсолютно очаровательное сочетание, — то вы непременно выйдете за него.
— Если вы имеете в виду великого человека, то приятнее стать его любовницей, это куда больше волнует. Разве мужчинам не веселее с любовницами?
— Абсолютно нет, — возразил не моргнув Полоцкий. — Нет большего счастья, мадемуазель, когда вы вступаете в брак со своим любовником. Помяните мое слово.
В честь открытия Всемирной выставки день первого мая был объявлен общенациональным праздником. С рассветом на небе не было ни облачка, однако легкий морозец пощипывал щеки. Повисшие над парками и общественными садами полоски утреннего тумана вскоре растаяли под лучами восходящего солнца. Все предвещало чудесный день.
Полоцкий поднялся очень рано и в начале седьмого поехал в Хрустальный дворец. Там ему вместе с другими участниками предстояло пройти через последний лихорадочный период перестановки экспонатов и удаления с них слоя пыли. Многие экспонаты из России еще не были выставлены для обозрения публики; только недавно доставили сюда сто тридцать ящиков с товарами, которые задержались в скованном льдами Балтийском море. Распаковано было совсем немного. Фредерик отправился вместе с ним, пообещав вернуться к завтраку.
Завтрак назначили на восемь утра, и сэр Фредерик решил пораньше выйти из дома, чтобы захватить лучшие места. Продажа билетов — по три гинеи для джентльменов и по две для леди — шла наперебой, и цены на них подскочили до двадцати тысяч, когда было объявлено, что их владельцы смогут присутствовать на торжественной церемонии открытия. Венера ворчала по поводу того, что правительство держит в напряженном ожидании всю страну ради открытия какой-то выставки, но она сама быстро собралась, разоделась, не упуская ни малейшей детали в своем туалете. Когда в восемь утра Флер вошла в столовую, тетушка уже восседала там за столом.