Флибустьер
Шрифт:
Тонкое лицо Алекса потемнело и напряглось, когда он встретил испытующий взгляд Дункана, и в его глазах читались раздражение и что-то очень напоминающее отчаяние.
– Доколе? – спросил он хриплым шепотом. – Доколе нам еще терпеть эту бесконечную войну?
Дункан поднялся, но не для того, чтобы приблизиться к Алексу. Он слишком хорошо знал, что в иные мгновения неудачное слово вместо успокоения только подтолкнет человека к гибели.
– Пока мы не победим, – ответил он решительно. Огромный просторный Дом, выстроенный еще в середине семнадцатого века, дышал, как живое существо. Белокаменный дворец – бог, ступни которого
Но, увы, Дункан был обручен со своим кораблем «Франческа», быстроходным судном, бесстыдно названным в честь его первой любовницы, скучающей жены британского пехотного офицера Шеффилда. Хотя она много лет назад была с позором отправлена в Англию, где до сих пор, как утверждали сплетни, пребывала в состоянии жалкого бесчестия, ее муж остался в колониях, выжидая подходящей возможности для отмщения.
Дункан стиснул зубы, припоминая все подробности той истории, хотя в течение многих лет приказывал себе все забыть. Он дернул плечом раз, другой, как будто на его спине вновь ожили старые шрамы – следы ненависти соперника. Ему было пятнадцать лет, когда Шеффилд приказал выставить его у позорного столба и высек до потери сознания.
– Иногда я думаю, – произнес Алекс, и Дункан, вздрогнув, очнулся от горьких воспоминаний, – с кем ты воюешь с Матерью – Англией или с ревнивым мужем прелестной Франчески?
В подобной способности Алекса проникать в чужие мысли не было ничего нового, так же как и в реакции Дункана.
– Я буду чрезвычайно признателен, – ответил он резко, – если ты оставишь при себе свои дурацкие и сентиментальные попытки мистического предвидения.
Алекс выкатил глаза. – Ну так вот! – произнес он в следующее мгновение, симулируя экстаз откровения. – Мы захватим майора Шеффилда, свяжем его, как рождественского гуся, чтобы он не мог заткнуть уши, и заставим его выслушать твой словарный запас в полном объеме! Через полчаса он будет умолять о пощаде.
Несмотря на охватившие его воспоминания, Дункан хлопнул друга по плечу и засмеялся.
– Например, я могу прочесть ему всю «Божественную комедию» Данте, – сказал он.
– По-итальянски, естественно, – кивнул Алекс. – Со всеми примечаниями.
Дункан убрал руку с плеча друга. Выражение его лица было не менее торжественным, чем его голос.
– Если ты хочешь перековать свой меч на орало и до конца своих дней возделывать землю, – заявил он, – я пойму тебя, и ты нисколько не упадешь в моих глазах.
– Знаю, – откликнулся Алекс. – Я устал всей душой от этой проклятой войны и мечтаю осесть где-нибудь, жениться и завести полный дом детей. Но, если я не буду сражаться, сыновья и дочери, которых я надеюсь родить, будут такими же бессловесными перед лицом Парламента, как мы. – Он замолчал и запустил пальцы в волосы, которые, как всегда, были безнадежно растрепаны. – Нет, друг мой, как сказал бы мистер Франклин, если мы не будем вместе держаться, нас вместе повесят. Я буду сражаться до конца – своего собственного или конца войны, на что будет Божья воля.
Дункан улыбнулся, и в этот момент раздался далекий приглушенный звон обеденного колокола.
– Ты прав, и мистер Франклин тоже. Но я должен сделать поправку к одному из твоих замечаний. Нас, бунтовщиков, вряд
Алекс кивнул и улыбнулся. Обеденный колокол зазвонил снова, на этот раз настойчиво.
Не говоря ни слова, двое мужчин направились в другой конец огромного дома, торопясь наполнить свои пустые желудки. Они сели за длинный стол в обеденном зале с десятью выходящими на море стрельчатыми окнами, глядя, как по пляшущим волнам разливается ослепительный солнечный свет. Мгновение потрясающей красоты коснулось души Дункана предчувствием, то ли предостерегая, то ли обещая что-то, а может быть, и то и другое одновременно.
«Скоро случится что-то важное, – подумал он со смирением, – к добру или ко злу».
1995 год
– Добро пожаловать на Райский остров! – прогудел, выбравшись из микроавтобуса, пухлый, коротко остриженный мужчина средних лет с улыбкой Джека Николсона. Он приветствовал рукопожатием каждого члена маленькой компании потенциальных покупателей, что стояли на бетоне, сквозь который пробивалась трава, оцепеневшие от усталости. – Не делайте никаких поспешных суждений, – предупредил он, прежде чем кто-либо успел выразить неудовольствие. – Все-таки уже поздно, и вы долго были в пути. Завтра, при ярком свете солнца, вы получше осмотритесь и, поверьте мне, будете потрясены.
Фиби не хотелось думать о завтрашнем дне и вообще ничего не хотелось, только поскорее принять душ и свалиться на кровать. Джек был прав в одном: они проделали долгий путь. Вылетев из Сиэтла, самолет делал посадки в Лос-Анджелесе, Хьюстоне, Канзас-Сити и Майами, приняв на борт еще дюжину причудливых личностей, прежде чем проследовать на Райский остров.
Пестрая команда, зевая и что-то бормоча, запихнулась в микроавтобус, и, несмотря на свое решение ни о чем не думать, Фиби скоро поняла, что уголком глаза разглядывает своих попутчиков. Она готова была побиться об заклад – съесть все открытки с видами Райского острова из магазина сувениров в отеле, если хоть один из них обладает средствами для покупки имения на далеком тропическом острове, не говоря уж о том, чтобы выложить деньги на месте.
Молодая парочка, севшая в самолет в Канзас-Сити, была четой молодоженов, как предположила Фиби, поскольку почти весь полет они обменивались ласками и смотрели друг другу в глаза. Медовый месяц, все понятно. Мужчина в клетчатых штанах и свитере с эмблемой гольф-клуба отправился в путь, запасшись собственной выпивкой, исключительно ради самого путешествия. Сей Маяк Человечества, арсеналы которого в конце концов опустели, с виду был из тех людей, которые выпьют все, что им дадут на халяву. «Так что же ты комплексуешь?» – спрашивала себя Фиби.
Отель появился из тьмы внезапно, похожий на дым вулкана или огромного джина, вылезающего из бутылки. У Фиби перехватило дыхание, и она выпрямилась. Через ее сердце прошла череда странных чувств. Среди них было ощущение, что место ей знакомо. Но это невозможно, ведь она никогда раньше не была здесь! А еще тоска и странная, сладкая радость, как будто она возвращается домой из долгого и трудного путешествия. Под этими чувствами таилось ощущение болезненной и мучительной потери, пронизанное печалью. На глазах Фиби навернулись слезы.