Флигель-Адъютант
Шрифт:
— Вы заезжайте почаще, просто так, не чинясь… Щеколду за веревочку потяните — и входите, я человек старый, от дома далеко не отхожу… Главное — заезжайте!
Мы заезжали. Даже Стеценко рассказывал, что бывал тут перед тем, как завербоваться в Легион, навещал старика. Я и теперь вел туда Царёва — сквозь проулки и закоулки Труб — раньше — неблагополучного городского района, теперь — туристической пешеходной зоны.
И то, что я видел вокруг, мне очень-очень нравилось. По крайней мере — шелухи от семечек на тротуарах я ни разу не заметил.
IX НИЧТО ЧЕЛОВЕЧЕСКОЕ
Ржавая
Старые, поросшие мхом плиты дорожки теперь были вычищены и переложены, трава под плодовыми деревьями — аккуратно подстрижена, сами яблони, груши, вишни и абрикосы — побелены.
— Так… Тут, кажется, сменился хозяин, — я не знал, как к этому относиться, но на душе скребли кошки.
Хозяин дома был настоящим имперцем — старорежимным до мозга костей. Такие люди переворота не приняли, именно из их уст звучало пресловутое «без Государя — стыдно!», они, может быть, и не были воинами, и не могли стать в строй рядом с офицерами и добровольцами, но — без них не было бы победы. Такие старики и старушки, судари и сударыни жили в каждом городе и в каждом селе, и не было у Новой Имперской армии сторонников более искренних…
— Мама, мама! Там дяди стоят у забора… — раздался мальчишеский голос.
— Костя, беги домой, присмотри за братьями, я сейчас выйду! — откликнулся кто-то из глубины дома.
Молодая женщина вышла из дома, отряхивая передник от муки, и пошла к калитке.
— Господа, чем могу быть полезной? — миловидная, черноволосая, с толстой косой до пояса, не старше тридцати лет, она не проявляла и видимости беспокойства.
— Сударыня, ни в коей мере не хотели вас побеспокоить… Я останавливался здесь пару лет назад, и до этого — тоже, хозяин дома — мой добрый друг, я ему многим обязан…
— А, так вы из отцовых «мальчиков»! — вздохнула она. — Он много говорил про вас… Вы Тревельян? Или Вишневецкий?
— Нет, не Тревельян и не Вишневецкий… Они тогда были моими подчиненными.
— Так вы тот самый поручик! Я книгу читала, вашу! Проходите, проходите, почему мы стоим на пороге? Я и тесто на блины поставила, выпьем чаю…
— Но… — я уже всё понял, просто не мог произнести это вслух.
— Отец скончался. Тихо, в своей постели, полгода назад. Я и приехала — присмотреть за ним. Он всё говорил про вас и переживал, что кто-то из его друзей заедет, а он не сможет встретить, принять. Проходите в дом!
Я и понятия не имел, что у него кроме сыновей была еще и дочь. Старшая?
Вот так вот. Для меня, Стеценки, Вишневецкого, Тревельяна и всей команды дело в Яшме было одним-единственным эпизодом гражданской войны. Да — авантюрным, можно даже сказать — невероятным. Мы тогда прошлись по самому краю, но город взяли. Недели две, может быть — три мы прожили у старика. А для него освобождение и возрождение родного города, которому он отдал всю жизнь, стало тем, что наполнило его существование смыслом после гибели сыновей. Он снова на закате лет почувствовал свою причастность к чему-то великому, действительно привязался к нам, обрел
Черт побери, мне стало стыдно.
— Шеф, может, и правда — зайдем? — желудок Царёва издал звук, неподобающий благовоспитанным внутренним органам, едва заслышав про блины.
Вот ведь… Она мягко улыбнулась и сказала:
— Отказ не принимается. Меня Анастасия Порфирьевна зовут, по мужу — Эсмонтович, но можно не чинясь, по имени. Проходите в дом.
Её муж погиб на Янге.
— Папа сражался с синими бандитами, чтобы они больше не нападали на людей и не ломали всё, — поведал нам Костя, старший сын нашей хозяйки. — Погиб за Императора! Я, когда вырасту, тоже буду офицером. Но я не погибну. Если я погибну, кто присмотрит за Павлушей и Глебушкой?
Парнишке было лет десять, и он не сидел на месте ни секунды. Вот и тут, едва выпалив это нам, показывая на серую фотографию на стене, он убежал к братьям, которые уже разносили соседнюю комнату. Эти два хлопчика четырех и пяти лет были настоящими сорвиголовами! Чернявые, ладно сбитые — в мать.
— Шеф, это вы? — фотографий тут, в зале, было много, Иван тщательно рассматривал каждую. — Красавчик. Такой молодой!
На этом фото были все из нашей диверсионной группы вместе с хозяином дома и нашими бойцами, все увешанные оружием — только-только закончили зачистку города от «синих». Лица каждого на снимке выдавали смертельную усталость и напряжение.
— Не то, что сейчас! — поддержал его тон я. — Старый и уродливый.
Я еще раз присмотрелся к фотографиям в траурных рамках: оба мужчины— молодой импозантный офицер и старый интеллигентный подпольщик — смотрели на меня, кажется, одобрительно.
— Мальчики, идите кушать! — раздался голос из кухни, и было непонятно — к кому Анастасия Порфирьевна обращается: к нам, к сыновьям или ко всем сразу?
Она грациозными, отточенными движениями, какие бывают только у настоящих женщин, накрывала на стол. Стопка золотистых блинов, медный самовар, блюдечки и розетки с вареньем, сметной, медом… Иван госпожой Эсмонтович откровенно любовался: да и было чем! Осанка, талия, яркие черты лица — молодая вдова была очень красивой женщиной.
Она тоже посматривала на Царёва из-под густых ресниц, в какой-то момент их взгляды встретились, и хозяйка дома покраснела, а Иван — закашлялся.
— Я смотрю — вы тут понемногу осваиваетесь? Дорожки, калитка, дом оштукатурен… Как справляетесь? — спросил я, чтобы перебить неловкий момент.
— Пенсия на мужа приходит. Император семьи своих верных слуг не забывает, дай ему Бог здоровья! И отец оставил кое-какие накопления, он-то деньги практически не тратил, всё работа, работа… Я решила — лучшее, что могу сделать в память о нем — это воспитать своих детей в отцовском доме. Вот и вложилась в ремонт.