Флигель-Адъютант
Шрифт:
— Красиво получилось, — проговорил Царёв. — Не знаю, как было раньше, сейчас у вас очень уютно.
А потом прибежали ребята и набросились на еду, как хищники на добычу, уничтожая блины с невероятной скоростью. Анастасия Порфирьевна улыбалась, глядя на сыновей.
Пример оказался заразительным — через мгновенье и мы оценили ее кулинарные таланты по достоинству.
— Вы невероятная, — сказал вдруг Иван, а потом проглотил кусок блина и поспешил договорить, осознавая двусмысленность произнесенной фразы: — Невероятная хозяйка! Это просто объедение, честное слово, в Императорском дворце таких
— Ой, да бросьте вы, — рассмеялась она. — Обычные блины. Куда нам до дворцов!
— Ей-Богу, порекомендовал бы вас в дворцовые поварихи, — шел по самому краю Царёв.
— Так, — сказал я. — Большое спасибо за гостеприимство, за обед, но нам пора — нужно искать ночлег, завтра нам ехать дальше. Ваня, я понимаю, что блины просто замечательные, но у наших чудесных хозяев наверняка полно дел и без двух незнакомых мужчин.
Мой ассистент, кажется, понял, что едва не сел в калошу, и потому с видимым сожалением посмотрел сначала на значительно уменьшившуюся стопку блинов, потом — на госпожу Эсмонтович. Они снова встретились взглядами.
— Послушайте, — решительно сказала она и повернулась ко мне. — Никуда я вас не пущу. Отец бы мне этого не простил. У нас есть свободные комнаты — одна в мезонине, другая — тут, на первом этаже. Отказ не принимается!
Мальчишки даже жевать перестали, уставившись на нас шестью блестящими глазами. Они были явно за то, чтобы мы остались.
Костя сбежал играть со своими сверстниками куда-то на улицу, воспользовавшись тем, что Глебушка и Павлуша вцепились в меня подобно двум камелотским бульдогам. Иван взялся сопроводить Анастасию Порфирьевну за покупками на хлебный рынок, и я вручил ему деньги и сделал строгое внушение, чтобы он покупал всё сам, и в троекратном объеме от того, что будет выбирать хозяйка.
А сам с головой погрузился в строительство крепости из песка, огромная куча которого располагалась у самого забора, и служила игровым полигоном младшим отпрыском достойного семейства. Павлуша и Глебушка и не подозревали о том, что такое фортификация, знать не знали о циркумвалационной линии, люнетах и редутах… Они были явно в восторге — еще бы, целый взрослый в их полном распоряжении!
Вооружившись строительным мастерком, ведром воды, лопаточками и ведерками, мы воспроизвели в уменьшенном размере оборону Эвксины от сил Альянса во время Эвксинской войны, и уже собирались копать котлован под бухту, но были прерваны появлением сначала Кости, а потом — и Ивана с Анастасией Порфирьевной.
— Сергей Бозкуртович, а я такого видал… Ого-го, что вы тут сделали! Без меня-а-а! А что это? — тут же начал тараторить парнишка.
— Эвксинская крепость образца середины прошлого столетия, — гордо сказал я, отряхиваясь от песка и вставая с колен. — Теперь можете тащить сюда своих солдатиков и разыгрывать штурм. Если всё уничтожите — не беда, это будет даже исторично. И город, и бастионы Альянс практически стер с лица земли, вместе с гарнизоном. Правда, войну они тогда выиграть так и не смогли, пошли на перемирие, но Эвксине от этого не легче… В общем — развлекайтесь.
— А я хотел сказать, что видал… — снова начал что-то рассказывать Костя, но тут же отвлекся на младших братьев: —
Иван, нагруженный сумками и пакетами, пытался не выронить поклажу и галантно открыть дверь перед хозяйкой дома:
— Анастасия, прошу…
Вот так вот, значит? Уже — Анастасия? Это что за чертовщина между ними происходит? Но — влезать посчитал бестактным. В конце концов — он затем тут и находится, Иван наш Васильевич, чтобы опыта набираться. Пусть набирается. Если он решит, что в Шемахань нам больше ехать не нужно — так тому и быть. Он у нас Иван-Царевич, а я — Серый Волк. Это его история.
Госпожа Эсмонтович остановилась, глядя на проведенные строительные работы и счастливые, перемазанные песком рожицы мальчишек, уже бежавших из дома с коробкой солдатиков и еще какими-то штучками в руках.
— Большое вам спасибо, господин Волков, — сказала она. — Я так не умею, а им это нужно… Они у меня армией бредят просто.
— Кадетский корпус, — сказал я. — Детей ветеранов принимают бесплатно, с десяти лет. Указ Тайного совета, подтвержденный манифестом Императора.
— Ой, да? А я и не узнавала… — в ее взгляде на самом деле промелькнул интерес, но она тут же обратила внимание на Царёва: — Ванечка, поставьте всё на столе, на кухне, я сама разберу!
Ванечка?
Сон не шёл. Я ворочался на диване что-то около часа, уже после того, как мальчики улеглись, и Царёв тоже ушел наверх, в мезонин. Жужжали комары, пытаясь проникнуть в комнату сквозь марлевые занавеси на открытых окнах, ночь в Яшме была по-летнему ароматной, полной шелеста листвы, странных шорохов и шепотов.
А, к черту! Усевшись на постели, я сунул ноги в сапоги. Спать в штанах в незнакомом месте — старая армейская привычка. Не дом родной, чтобы в кальсонах рассекать! Застанут в неглиже злые люди, что делать буду? И револьвер в бельишке не спрячешь…
Я вышел на улицу, вдыхая теплый воздух, и взялся обходить сад по периметру, вдоль забора. Дурное предчувствие — не та штука, которую стоит игнорировать, особенно — находясь на нелегальном положении.
Вышагивая под кронами плодовых деревьев и стараясь не шуметь, я время от времени поглядывал в сторону дома и на окна мезонина. Там всё-таки находился мой подопечный! Не то, чтобы я должен был спать у него на пороге, как верный пёс, но всё-таки, всё-таки…
Яркий месяц выглянул из-за облаков, и я остановился в изумлении. Изумление — лучшего слова и подобрать было невозможно!
— Изумительно, — сказал я. — Невероятно.
В окне мезонина я увидел два силуэта — мужской и женский. И никаких сомнений в том, что там происходит, у меня не возникло.
— Отменно, Иван чтоб тебя Васильевич. Просто отменно.
Я не знал, как к этому относиться. И нужно ли здесь моё отношение? Сделав машинально еще несколько шагов, остановился у забора, сунул руку в карман, нащупав рукоять револьвера. Оружие всегда придавало мне уверенности — даже если применения его не требовалось от слова совсем… Или — требовалось? Там, за оградой, я расслышал щелчок кремния, потом — потянуло табаком — кто-то раскурил папиросу!