Форма воды
Шрифт:
– Я всего-навсего пошутил, господин начальник полиции. Могу я спросить, появилось что-нибудь новое в расследовании?
– Что тут может быть нового? Вы знаете, что представлял собой Риццо. Из десяти его знакомых, среди коих немало преступников, восемь, среди коих тоже немало преступников, желали бы видеть его мертвым. Легион потенциальных убийц, дорогой мой, – которые могли это сделать собственными руками или через посредников. Я скажу вам, что ваш рассказ обладает некоторой убедительностью лишь для того, кто знает, из какого теста был сделан адвокат Риццо.
Он выпил, смакуя, рюмочку
– Вы меня покорили. Ваши умозаключения – это великолепная демонстрация вашей способности к дедукции, в какие-то минуты вы мне казались эквилибристом на проволоке и без страховки. Потому что, если говорить совершенно прямо, под вашими рассуждениями – пустота. У вас нет ни одного доказательства того, о чем вы мне рассказали. Все это может быть интерпретировано иначе, и хороший адвокат сумел бы разбить в пух и прах ваши заключения, сильно не утруждаясь.
– Я знаю.
– Что вы собираетесь делать?
– Завтра утром скажу Ло Бьянко, что если он хочет закрыть дело, препятствий к этому нет.
Глава шестнадцатая
– Алло, Монтальбано? Это Мими Ауджелло. Я тебя разбудил? Извини, но я хотел тебя успокоить. Я вернулся на базу. Ты когда уезжаешь?
– Самолет из Палермо вылетает в три, значит, из Вигаты мне надо трогаться где-то в полпервого, сразу после обеда.
– Тогда мы не увидимся, потому что я думаю появиться в управлении немного позже. Есть новости?
– Тебе о них расскажет Фацио.
– Ты сколько думаешь отсутствовать?
– До четверга включительно.
– Желаю хорошего отдыха. У Фацио есть твой номер в Генуе, верно? Если случится что-нибудь серьезное, я тебе позвоню.
Его заместитель, Мими Ауджелло, вернулся из отпуска точно в срок, значит, он мог ехать себе безо всяких проблем, Ауджелло был человек компетентный. Он позвонил Ливии, сказал, в котором часу должен прилететь, и Ливия, счастливая, обещала, что будет ждать его в аэропорту.
Как только комиссар переступил порог управления, Фацио сообщил, что рабочие соляного завода, которых ввели в категорию «подвижной рабочей силы», – жалкий эвфемизм, означавший, что все они были уволены, – устроили пикеты на железнодорожном вокзале. Их женщины, лежавшие на путях, перекрывали сообщение. Карабинеры были уже на месте. Должны ли и они туда отправляться?
– С какой целью?
– Ну-у, я не знаю, чтобы помогать.
– Кому?
– Как это кому, доктор? Карабинерам, силам безопасности, которые мы-то сами и есть, пока не доказано обратное.
– Если уж тебе прямо не терпится кому-нибудь помогать, помоги тем, кто занял станцию.
– Комисса-ар, я-то всегда подозревал: коммунист вы.
– Комиссар? Это Стефано Лупарелло. Извините за беспокойство. Мой двоюродный брат Джорджо у вас появлялся?
– Нет, я ничего о нем не знаю.
– Дома мы все очень встревожены. Как только он пришел в себя после успокоительного, он вышел из дому и снова исчез. Мама просит совета, может быть, нам следует обратиться в полицейское управление, чтобы начали розыски?
– Нет. Передайте, пожалуйста, вашей маме, что,
– Во всяком случае, если вы что-нибудь о нем услышите, прошу вас, сообщите нам.
– Вряд ли это будет возможно, инженер, потому что я прямо сейчас уезжаю в отпуск и вернусь в пятницу.
Первые три дня, проведенные с Ливией на ее маленькой вилле в Боккадассе, заставили его почти полностью забыть о Сицилии, благодаря часам блаженного бодрствования и благодатного сна, проводимым в объятиях Ливии. Почти полностью, однако, потому что два или три раза запахи, говор, приметы его родных мест предательски обступали его, поднимали над землей, как пушинку, и относили на несколько мгновений в Вигату. И каждый раз, в этом он был уверен, Ливия подмечала эту мгновенную рассеянность, это отсутствие и смотрела на него, ничего не говоря.
В четверг вечером совершенно неожиданно позвонил Фацио.
– Ничего важного, доктор, только чтоб вас услышать и получить подтверждение, что завтра возвращаетесь.
Монтальбано прекрасно знал, что отношения у бригадира с Ауджелло были не самыми простыми.
– Нужно поплакаться в жилетку? Этот бяка Ауджелло тебя, случаем, не нашлепал по попке?
– Что я ни делаю, всем он недоволен.
– Терпи пока. Я же тебе сказал, что завтра возвращаюсь. Новости?
– Накануне арестовали мэра и троих из исполнительного комитета. Вымогательство и взятки. За работы по расширению порта.
– Наконец-то догадались.
– Так-то так, доктор, но не обольщайтесь. Здесь у нас хотят копировать миланских судей, но до Милана очень далеко.
– Что-нибудь еще?
– Мы нашли Гамбарделлу. Помните? Того, которого пытались убить, когда он заправлялся? Он не в чистом поле лежал, а в своем собственном багажнике, его выгнули колесом и ноги привязали к шее [22] , потом подожгли вместе с машиной, сгорело все дотла.
– Если машина сгорела дотла, как вы догадались, что Гамбарделле привязали ноги к шее?
22
В подлиннике «incaprettato» – словарь Джанни Бонфильо, составленный для читателей Камиллери, указывает, что ноги привязываются веревкой к шее уже после убийства.
– Так они проволокой примотали, доктор.
– До завтра, Фацио.
И на этот раз ему вспомнились не только запахи и говор родных мест, но и их убожество, звериная жестокость, ужас.
После бурных ласк Ливия некоторое время молчала, потом взяла его руку.
– Что случилось? Что тебе сказал твой бригадир?
– Ничего важного, поверь мне.
– Тогда почему ты огорчился?
Монтальбано еще раз укрепился в своем убеждении: если и был в мире кто-то, кому он мог выложить всю правду, как на исповеди, это была Ливия. Начальнику полиции он открыл только половину правды и кое-что даже совершенно опустил. Комиссар приподнялся на постели, устроил поудобнее подушку.