Формула смерти

Воронин Андрей Николаевич

«Хороший табак», – подумал Федор Филиппович, поднимаясь по ступеням.

Как и у всякого курильщика, завязавшего с вредной привычкой, у него обострилось обоняние. За дверями квартир шла обычная жизнь, звучала музыка, слышались детские голоса. В последние три дня генерал с удивлением ощутил, что здоровье возвращается к нему. То ли курил он мало, то ли дни выдались спокойные, но сердце уже не шалило, когда Федор Филиппович преодолел последний лестничный пролет.

Потапчук даже не успел прикоснуться к кнопке звонка, а Глеб уже распахнул дверь. Это было удивительно, ведь окна квартиры

выходили на другую сторону дома, и видеть то, как генерал входит в подъезд, Сиверов не мог.

Глеб хитро улыбнулся и широким жестом пригласил Потапчука войти.

– Хороший кофе пьешь, – принюхался Федор Филиппович.

Кофеварка свистела, выдувая из своих недр последние капли священного для обоих мужчин напитка.

– Просчитался я, – произнес Сиверов.

– В каком смысле?

– Быстро вы поднялись. Я думал, встречу вас на площадке.

Потапчук повесил плащ на рогатую вешалку и прошел в большую светлую комнату. Ему здесь нравилось. Минимум мебели, много свободного пространства – ходи и думай. За столом Потапчуку думалось плохо, на ковре в кабинете он за годы службы протоптал себе хорошо видимую тропинку.

– Вы человек пунктуальный, и ровно без пятнадцати секунд два часа я открыл дверь.

Простое объяснение повеселило Федора Филипповича. Он даже не успел заметить, как перед ним на столе появилась тонкого фарфора чашечка, до краев наполненная густо заваренным кофе.

Глеб хоть и был любителем почитать, но вне дома книг не держал. Если они появлялись, то непременно были связаны с делом, которым он занимался. От дальнозоркого Потапчука не скрылся притаившийся на верхней полке стеллажа между банками кенийского и колумбийского кофе томик по вирусологии.

– В науку углубился?

– Если бы занимался самогонщиками, изучал бы устройство самогонного аппарата, – абсолютно серьезно сказал Сиверов.

Глеб не торопил Потапчука, хотя по взгляду генерала понял, что кое-что интересное тому удалось узнать.

– Я бы с удовольствием посидел у тебя, Глеб Петрович, с умным человеком всегда приятно поговорить, но сегодня болтать с тобой мы не будем: дела, – и Потапчук открыл портфель.

На этот раз Сиверову предназначалась всего одна бумажка, упакованная в прозрачный пластик.

– Вот список работ Смоленского и его заграничные контакты. Честно признаюсь, не знаю, пригодятся они тебе или нет, ни одного подозрительного из них я не обнаружил. Но это еще не факт. За любым заграничным микробиологом, вирусологом, химиком могут стоять спецслужбы. Я бы на месте американцев или англичан не упустил случая попробовать завербовать Смоленского. Ему была известна добрая половина наших секретов, связанных с химическим и биологическим оружием.

– Но вербовки не было, – разглядывая страничку, сказал Глеб.

– Кто знает? В последнее время контроль за Смоленским был ослаблен. Случалось, он месяцами просиживал в Штатах. Там его и могли обработать.

– Тогда тем более не вижу смысла его убивать. И с нашей стороны все выглядит благополучно. Если человек стремится скрыть свои связи с заграничными спецслужбами, он не станет подолгу сидеть за границей. Все предосудительное люди пытаются спрятать.

– В самом низу странички адрес, –

радостно сообщил Потапчук. – Что касалось писанины, то академик не любил работать ни в служебном кабинете, ни дома, ни на даче, у него имелась однокомнатная квартирка.

Сиверов молча загнул низ бумажного листа, оторвал адрес и положил его в пепельницу.

– Я уже знаю о квартире на Ленинградском проспекте. Я беседовал с вдовой ученого. Она разве не сообщила о моем визите в ФСБ?

– Так это был ты? Я уже с ног сбился, разыскивая, журналиста, – изумился Потапчук. Сиверов развел руками.

– Наверное, во мне пропал хороший актер.

– Я думал, ты до нее еще не добрался. И самое последнее, Глеб Петрович, наверное, самое важное… Помнишь, ты просил меня разузнать, что такое биохимическое оружие? Так вот, стоило мне заикнуться об этом в разговоре с военными спецами, те дружно хором стали уверять меня, что никакого биохимического оружия не существует и существовать не может в принципе, что это – опечатка и что в документе речь идет о биологическом оружии. Та же картина в пришедшем на мой запрос ответе из Новосибирского отделения Академии наук. Ребята перестарались с отрицанием, и теперь я уверен: биохимическое оружие существует. Правда, что это за черт, я до сих пор не знаю. Единственное я понял, что у них с этим оружием не все ладно. По-моему, Смоленский уничтожил перед смертью часть собственных разработок.

– Вы представляете себе ученого в трезвом уме, уничтожающего плод работы многих лет? – спросил Сиверов.

– Сжег же Гоголь вторую часть «Мертвых душ».

– Я говорю о человеке в здравом рассудке. Вряд ли такое возможно. Вас наверняка учили в академии искусству анализировать беседу? Звучит многое, но вас интересуют всего две-три фразы, чаще всего оброненные случайно. Из беседы с вдовой покойного я вынес немного, но с уверенностью могу сказать, что Смоленский или готовил самоубийство, или знал, что его попытаются убрать. В таком случае любой человек постарается навести порядок в архивах, уничтожить то, что его может скомпрометировать.

– Нам от этого не легче, – усмехнулся Потапчук. – Чувствую, что американцы не зря вложили деньги в программы Смоленского.

Сиверов задумчиво смотрел поверх головы генерала, и Федору Филипповичу показалось, что кто-то стоит у него за спиной. Он даже обернулся. Ничего особенного – давно не крашенная стена в мелких трещинках штукатурки.

– Ты куда смотришь?

– Кажется, я знаю, что и где надо искать. По тону Сиверова Потапчук понял: тому не хочется делиться догадкой. Возможно, он сам еще не верит в нее, возможно, боится сглазить.

– Насчет увлечений Смоленского вам ничего не удалось узнать?

– Любовницы у него не было, – быстро ответил Федор Филиппович. Сиверов засмеялся:

– Я не об этом. Какие книги любил читать? Какую музыку любил слушать?

– Художественную литературу не переносил на дух, чтение вымысла считал безответственной тратой времени, зато музыку любил, большей частью классическую. Сотрудники, работавшие с ним, вспоминают, что в лаборатории часто звучала классическая музыка. Смоленский любил ставить опыты под оперные арии и под звуки симфонического оркестра.