Формула яда
Шрифт:
В большом, просторном подземелье под собором святого Юра снова стало людно. Яркие карбидные лампы давали вполне достаточно света. Ящики с оружием и продуктами были расставлены вдоль стен. Чтобы сократить длинный, кружной путь по грязным коллекторам и каналам, Голуб и его друзья с помощью садовника митрополита пробили дополнительный выход из подземелья в глухой, заросший колючим одичавшим крыжовником, запущенный конец монастырского сада. Вряд ли можно было подумать, что под кучей поломанных тачек и носилок находится хорошо замаскированный вход в подземелье. Вот этим-то ходом на следующий же
Вместе с Юлькой Иванна перевязывала раненых свежими бинтами, отдирая грязные лохмотья и швыряя их в канализацию, где эти обрывки окровавленной материи забирала быстрая вода.
— Попить, сестрица,— попросил истощенный донельзя раненый.
— Потерпите малость! — сказала Юля, прислушиваясь к визгу ручного сверла в соседнем отсеке.
Она прошла туда и увидела, как пограничник Банелин, держа над головой в вытянутых руках ручную дрель, сверлит проходящую в каменной кладке чугунную трубу.
— Скоро, товарищи? — спросила Юля.— Больным необходима вода: все, что принесли в флягах,— выпито.
— Давай-ка я посверлю,— сказал друг Банелина Бойко, приподнимаясь на цыпочки. В его руках сверло завертелось быстрее.
Обращаясь к Юльке, Банелин спросил:
— Подружка-то небось перепугалась вчера, когда арестовывать ее пришли?
— Вчера перепугалась, а сегодня отошла,— сказала Юлька.
— Вода! — закричал Бойко.— Вода!
Он выхватил из трубы сверло, и оттуда, искрясь в свете карбидной лампы, вырвалась тонкая, но сильная струя свежей и чистой воды.
Все, кто в состоянии был передвигаться, схватили пустые котелки, консервные банки, бутылки и стали подставлять их под струю.
Спустя несколько часов в подземелье шумно гудели примусы. На них подогревалась в ведрах и банках вода для раненых.
Когда Голуб вернулся с воли, Бойко торжественно протянул ему, как бесценный дар, консервную банку, полную воды. Голуб, утомленный блужданиями по городу, жадно пил. Капли воды стекали на его волосатую седую грудь, на брезентовые шаровары.
— Знатная вода! Уф! — похвалил Голуб.— Молодцы хлопцы, что добыли. Теперь мы заживем. Харчей в достатке, огонь есть, вода тоже — чего еще человеку надо?
— А товарища Садаклия все нет и нет! — с тревогой сказал Банелин.— Не стряслось ли с ним чего?.. Хотя постойте, кто-то, кажется, пришел!
Он встал и пошел к выходу. Через минуту вернулся вместе с Садаклием, одетым в штатский костюм. Серая фетровая шляпа сильно изменила его.
— На похоронах задержался,— сказал Садаклий.— Пришлось поплакать немного!
— Кого хоронили? — спросил Журженко.
— Полицаев, что подорвались на подарках Панаса Степановича в подвале на улице Богуславского.
— Правда, Тимофей Романович? — обрадовался Голуб.
— Один на месте угас сразу — сотник полиции Зенон Верхола. Старый немецкий агент. А двое в больнице богу душу отдали. Катабасов, катабасов пришло отпевать их на Лычаковское кладбище — туча! Как воронье слетелись. На одного убитого по четыре попа, не меньше. Сам архиепископ речь говорил.
— Архиепископ? — удивился Банелин.
Голуб посмотрел на него умными, с хитринкой глазами:
— Ты,
— Ого, сколько их! — протянул Банелин.
— Сила. Черная, страшная сила,— заметил Садаклий.— Так сказать, начсостав, командиры митрополита. Для них убитые полицаи — большая потеря.
— Недаром наша пословица говорит: «Полицай стреляет, а бог пули носит»,— сказал Голуб.
— Как же они толкуют эту потерю? —> спросил Журженко.
— Как толкуют? — повторил Садаклий.— Плакались все: погибли самые лучшие, самые отважные сыны национализма от рук жидов и коммунистов. Так, впрочем, было написано на венке митрополита. Повсюду по городу объявления расклеены — гончие листы: кто укажет, где беглецы скрываются, сразу на руки получает пять литров водки, продукты разные и двадцать тысяч марок наличными.
— Дорого нас оценили! — засмеялся Банелин.
Митрополит Шептицкий, принимавший в розовых покоях, залитых солнечным светом, штурмбанфюрера Дитца, и не подозревал, что в это же самое время внизу его гостеприимством пользуются совсем другие «гости».
Хозяин и Дитц расположились у инкрустированного столика, на котором высилась оплетенная соломкой бутылка французского коньяка «Мартель», а в маленьких чашечках дымился черный густой кофе.
— Последние события меня очень огорчили, господин Дитц,— играя коньячной рюмкой, говорил Шептицкий.— Наши цели едины — вы это прекрасно знаете. Стоило ли ночным вторжением полиции в женский монастырь вызывать в народе волнение? Не проще ли было прежде всего сообщить об этом мне?
— Действия поручика Каблака не были предварительно согласованы со мной,— сухо заметил Дитц.
— Вот видите! — оживился митрополит.— А девушка испугалась и убежала. Кому охота попадать в руки полиции? Я убежден, что она ни в чем не виновата. Она моя крестница...
— Мне горько разочаровывать вашу эксцеленцию,—< учтиво сказал Дитц,— но в общих интересах вынужден это сделать.— Он раскрыл бумажник и протянул митрополиту обручальное кольцо.— Скажите, вам знакомо это кольцо?
Шептицкий повертел кольцо в руках, прочел знакомую надпись на его внутренней стороне и сказал с удивлением:
— Знакомо, конечно, знакомо. Но каким образом оно попало к вам?..
«Вот здесь-то и наступил самый решительный момент в моей жизни,— писал в своей тетради Ставничий.— Мне приказано было явиться в капитул немедленно. Я никак не мог связать вызов в консисторию с судьбой дочери. Мне даже казалось вначале, что митрополит настолько благосклонен к моей особе и несчастью, которое постигло мою церковь в первый час войны, что захотел перевести меня из Тулиголов во Львов и сделать членом капитула».