Форпост
Шрифт:
– Не об искушении и не о выгодах личных мы хлопочем, - произнес Федор доверительной скороговоркой. – О ближних своих печемся. Хотя и о себе тоже, да. Но будет нам прощение: на себя ношу взваливаем, а других, слабых, от нее охраняем, их неслучившуюся вину на себя берем! Вразумляем умом обделенных… Но - помимо увещеваний и всякой там идеологии, увы, нужен нам хлеб насущный, дабы кормить семьи наши. – Брови его решительно сдвинулись.
– Надеюсь, если у тебя будет церковь, ты не станешь в ней демонстрировать собственные идеи под видом православия?
– Уж как придется…
– Натворишь ты тут дел!
– сказал Кирьян
На поверку вымогатели оказались мелкими уголовниками из краевой столицы. Изрядно побитые, лишенные денег, машины и двух газовых убогих пистолетов, криво переделанных под стрельбу патронами из «мелкашки», они пинками были выдворены вон.
Но наглый визит их послужил Кирьяну и Федору предупреждением и уроком. Не прошло и месяца, как все рынки, магазины, автозаправки и кооперативные лавочки в округе оказались под охраной крепких уверенных парней, воспитанников Его Преподобия, и за каждым из них числилось новенькое вороненое оружие, номерными знаками не отмеченное. На путях к благодатным землям, процветающим вопреки всеобщему упадку и разброду, утвердились прочные сторожевые посты. Любой чужак тотчас попадал на заметку. И документы его с соответствующими расспросами проверяли либо вежливые и равнодушные милиционеры, либо плечистые, коротко стриженые ребята, обходящиеся без официальных представлений.
Прибывший в гости после очередной отсидки Арсений, в окончании сентиментального вечера, проведенного в кругу друзей детства, сообщил:
– Я тут в авторитеты выхожу, часто общаться придется, вы ведь в своем углу – борзые…
– На что намекаешь? – спокойно спросил Кирьян.
– Упаси Бог, чтоб с ваших овец шерсти состричь! – рассмеялся тот. – Исключительно: дружба и взаимопонимание! Сотрудничество, когда понадобится… С этим… - кивнул на Федора, взиравшего на него свинцовым взором, - из-за благ земных мимолетных, да еще и корыстных, охоты идти в лобовую – никакой… - Кивнул головой усмешливо, пояснил: - Вашим стилем глаголю, Ваше Преподобие, вник… Храм, говорят, строите? На причастие только к Вам, а с саном поможем, дело решаемое, коммерческое…
Рукоположение Федора прошло без заминки. Государство уже не вмешивалось в кадровую политику церкви, должность уполномоченного Совета по делам религий при Совете Министров СССР упразднилась, да и тот в свое время рекомендовал претендентов в попы из села, а не из грешного города; нынешние архиереи давали сан всем желающим, а уж в отношении сына священника, знавшего все таинства службы, от сохи к вере пришедшего, никаких вопросов у иерархов не возникло.
Человеку свойственно мечтать стать тем, кем он не является. Но сбывшаяся мечта Федора вернула ему то, что принадлежало по праву.
СТАРЫЙ ДРУГ
И все-таки, как ни убеждал себя Серегин в случайности дорожного происшествия, в душе у него поселилась неотступная тревога. Но с кем посоветоваться, кому довериться? Единственным человеком, кому стоило поведать о произошедшем, был незабвенный шеф из бывшего КГБ - отставной подполковник Евсеев. Что ни говори про представителей коварной и кровожадной конторы, но этот Серегина никогда не подставлял, рекомендовал не откровенничать лишний раз ни со своими коллегами, ни с людьми из разведки, кому передал своего подопечного, и отзывался о секретных службах весьма критично, как о сборищах негодяев. Наконец, они успешно и без осечек, рука об руку, прошли рискованную контрабандную стезю.
Принял его отставник в своей малогабаритной квартирке на Нагатинской набережной, с окнами, выходящими на набережную Москвы-реки, - широкой, стылой и грязной течи, обставленной облезлой бесконечностью панельных коробок – обиталищ столичного простолюдья.
Под низким потолком квартирки теснилась потрепанная мебелишка, пялился из угла пучеглазый телевизор с пыльным экраном, а на столике возле дивана, на свежей скатерке, вокруг обмороженной колокольни литровой бутылки водки, была в изобилии расставлена закуска недурного качества – от семги, салатов, колбас и сыра, до домашних пирожков, чахохбили и тефтелей в томате.
– Жена хлопотала, - пояснил Серегину некогда старший его товарищ.
Олег искоса взглянул на него, тут же отведя взор. Во что превратило время этого некогда подтянутого, широкоплечего, дышащего силой и уверенностью парня… Теперь перед ним покачивался, опираясь на палку, долговязый небритый субъект с облезлой седой шевелюрой, заплывшими слезящимися глазками и алой, в сизых прыщах, физиономией. Был он одет в застиранную теплую тельняшку с надорванным воротом, тренировочные штаны, и почему-то – в тяжелые, с волочащимися по полу шнурками, ботинки.
– Серьезно похлопотала жена, даже неудобно… - промямлил Олег, думая, что при покладистой к пьянству мужа супруге, тот протянет, конечно, куда более своих одиноких собратьев. А потому ему, Серегину, также -одинокому волку, такой образ жизни противопоказан, ибо холостякам, как никому, нужна самодисциплина.
– Думаешь, отчего я в такой берлоге очутился? – промолвил Евсеев. – Обменялся с дочерью. Она в мою «трешку» въехала, я – в ее камеру… Двое ребятишек у нее, муж… Жена с ними живет, помогает… А мне, пенсионеру, и тут неплохо. Тем более, я сюда не жить переехал, а помирать.
– С ногой-то что? – спросил Серегин, кивая на палку.
– А-а! – Отмахнулся Евсеев. – Не люблю о болячках… Присаживайся давай.
Выпили за встречу.
– Ну, что привело тебя к старому затертому пенсионеру? – спросил Евсеев, жадно запивая водку стаканом газировки и добавляя багрянца в залитое нездоровым румянцем лицо. – Неужели - ностальгия по временам былым? Сомневаюсь…
– Я врать не стану, - сказал Серегин. – Воды утекло - мегалитры - с поры давних наших свиданий, много чего произошло, а вот сейчас нужен совет… Только ты мне его дать и способен. Ни с кем другим не поделишься. Придется, правда, много чего тебе порассказать…
– Ну, мы же всегда верили друг другу, - уныло кивнул Евсеев.
– Тогда – слушай…
Слушал Евсеев, глуша водку без тостов, лишь мельком чокаясь с Олегом в паузах его рассказа.
Затем встал, подойдя к окну, долго глядел на мерзлую реку. Произнес, задумчиво поглаживая неверной ладонью небритую щеку:
– Жестокую ты жизнь прожил за прошедший период… Интересную, конечно, да… Только – кому от нее радость?