Фосс
Шрифт:
– Что же говорит вам воображение в моем случае? – Разумеется, он смеялся над нелепостью того, что ожидал услышать. При этом ему было бы приятно услышать практически все, что угодно. – Пройдемся?
– Прогулка в такой темноте чревата опасностями.
– Не так уж сейчас и темно. Дайте глазам привыкнуть.
И в самом деле, густая тьма понемногу рассеивалась. По крайней мере, можно было почти видеть, оставаясь почти невидимыми.
Мужчина и женщина шли по траве, еще не остывшей после жаркого дня. Гладкие, прохладные листья приятно остужали их лица и тыльные
– Эти камелии дядюшка посадил в молодости, когда приехал сюда, – проговорила Лора Тревельян. – Их пятнадцать сортов, как и видов мутаций. Этот куст самый большой. – Она потрясла ветку, словно неодушевленный предмет, ведь куст был ей хорошо знаком и потому не требовал церемоний. – Он белый, а на одной ветке цветы с мраморными крапинками, как на краях надгробной плиты.
– Интересно, – заметил немец.
Ответ его прозвучал неразборчиво, сливаясь с вязкой темнотой, которая их окружала.
– Значит, отвечать на мой вопрос вы не станете? – спросил он.
– Ах да, – воскликнула девушка, – вы еще помните мое нелепое утверждение! Хотя в некоторой степени это правда.
– Тогда рассказывайте.
– На правду обижаются все, и вы не станете исключением.
Теперь оба знали, что это должно случиться. Соответственно, когда она заговорила, чувство неизбежности, которое они испытывали, заставило ее голос звучать так, словно она читала с листа, только лист этот находился перед ее мысленным взором и чернила были невидимыми; и когда она заговорила, обоим стало очевидно, что запись в ее сознании начала складываться с первого момента их знакомства.
– Вы такой необозримый и неприглядный, – повторяла Лора Тревельян, – что я представляю вас как пустыню со скалами – скалами предубеждений и, да, даже ненависти. Вы очень обособленный. Поэтому вас приводит в такое восхищение перспектива исследования необитаемых земель, где ваша особенность воспринимается как нечто само собой разумеющееся или даже усиливается. Иногда вы расточаете теплые слова или отрывки стихов людям, которые вскоре осознают их иллюзорность. Все существует только для вас. Человеческие эмоции, когда они вас посещают, вам очень даже льстят. Если эти эмоции высекают искры из других людей, вам тоже становится приятно. Но более всего, думаю, вам льстит ненависть или даже просто раздражение тех, кто слабее вас.
– Вероятно, вы меня ненавидите? – спросил Фосс из темноты.
– Я от вас в восторге! – рассмеялась Лора Тревельян с такой искренностью, что ее признание вовсе не прозвучало нескромно. – Вы – моя пустыня!
Раз или два руки их соприкоснулись, и он почувствовал, как сильно она взволнована.
– Я рад, что меня не заботит ваше мнение, – сказал он.
– Вас не заботит ничье мнение! – воскликнула она.
Фосс удивился неистовости чувства этой юной девушки. При подобных обстоятельствах сожаление было для него роскошью, которой он не собирался себе позволять. Кроме того, его не покидала вера в собственную непогрешимость.
Он начал грызть ногти в темноте.
– Вы расстроены, – заметил немец, – потому что вам хотелось бы меня пожалеть, только у вас
– Будь это так, у меня точно была бы причина для расстройства! – бездумно выпалила она.
– Вам хотелось бы упоминать меня в своих молитвах.
К тому моменту Лора Тревельян уже совершенно заблудилась во тьме сада. «Впрочем, я тоже вполне самодостаточна», – вспомнила она, ощутив застарелое отвращение к бесплодным молитвам.
– Я не молюсь, – печально призналась она.
– Вот как! – вскинулся он. – Вы случайно не атеистка?
– Не знаю.
Лора сорвала пучок белых соцветий с большого куста камелий и смяла его в руках. Она раздирала на части бедные цветы, словно они были не живой плотью, а листом промокательной бумаги.
– Атеистами становятся по низменным причинам, – проговорил Фосс. – И самая низменная из всех такая: людям настолько не хватает величия души, что они не в силах смириться с идеей Божественной силы.
Он сверкал холодным блеском. Ветер, который предрекала девушка, поднялся. Звезды дрожали. Листья бились друг о друга.
– Их причины, – сказал Лора, – простые, честные, личные. Насколько я могу судить. Ведь такие решения принимаются в одиночестве. И уж точно после мучительных размышлений.
Темнота начинала бесноваться.
– Бог, от которого они отказались, – это низменный Бог, – продолжал настаивать Фосс. – Его легко уничтожить, потому что он воплощен в них самих. Он немощен, потому что подобное уничтожение не является доказательством силы. Атеизм есть самоубийство, понимаете?
– Я понимаю, что разрушаю сама себя. А как же вы, мистер Фосс?! – вскричала Лора. – Меня беспокоите сейчас именно вы! Видеть, как та же учесть вот-вот настигнет другого человека, гораздо, гораздо хуже!
В пылу страсти она схватила его за руку и крепко сжала. Все их жесты были некрасивы и судорожны. Мужчина и девушка стояли, широко расставив ноги под покровом своих невинных одежд, чтобы удержаться на шатающейся земле.
– Не вижу между нами никакого сходства, – заявил Фосс.
Он снова стал холоден, хотя и не мог отвести от нее взгляда. Руки Лоры цепко сжимали его запястье.
– Наверно, мы оба прокляты из-за нашей гордыни, – сказала Лора.
Фосс стряхнул ее руки и отшатнулся. Он вытер влажные губы, перекошенные скорее от гнева, чем от слабости. Он глубоко задышал. Он пил громадные бесплодные небеса, полные мерцающих звезд. Девушка подле него теперь ощущалась как нечто мягкое и беззащитное.
И в самом деле, Лора Тревельян больше не чувствовала себя вправе узнать что-нибудь еще, какие бы истины ей ни открылись.
– Вы решили покончить с Богом по причине рассудочного тщеславия, – проговорил Фосс, наверняка с улыбкой. – Однако последствия этого – забота исключительно ваша, уверяю вас.
Так оно и было, и он давал ей это понять.
– Думаю, вы подозреваете в том же самом и меня, – продолжил Фосс. – Вам следует понимать, что в Бога я верю. Хотя и поклоняюсь Ему с гордо поднятой головой. Ах, смирение, смирение! Мне оно кажется особенно мерзким. Кстати, мой Бог – выше смирения.