Франчиска
Шрифт:
— Поднимайся! — буркнул он отрывисто в телефон и снова принялся за чтение, даже не пошевелившись в постели.
Килиан жил на втором этаже большого дома в переулке, выходившем на бульвар Скиту-Мэгуряну возле самого парка Чишмиджиу. Квартира его состояла из огромной комнаты, маленькой прихожей, ванны и кухни.
В этой непомерно большой комнате Килиан всю свою мебель расположил в глубине, подальше от двери: белую железную койку, какие бывают в больницах, большой шкаф, старинный и тяжелый, с многочисленными дверцами, новый круглый стол, а также четыре самых обычных, тоже новых, стула. На полу лежал вытертый деревенский ковер. В изголовье кровати на кухонной табуретке стоял приемник марки «Филиппс». Но прежде чем попасть в этот угол, нужно было пересечь первую половину комнаты, где находилось
Франчиска открыла дверь, и из бесконечной глубины громадной комнаты на нее устремился молчаливый взгляд Килиана, который показался ей благодаря яркому пятну света необычайно, словно даже не по-земному торжественным, так что Франчиска застыла на месте смущенная, почти испуганная. Иногда Килиан зажигал огромную бронзовую люстру, которая неожиданно вспыхивала всеми своими двенадцатью рожками, и простаивал долгие минуты, рассматривая картину. Это обычно успокаивало его, вызывая в нем ощущение вневременного всеобъемлющего взгляда на человечество, подобно тому как в детстве, когда он плавал на лодке, люди снизу казались ему ромбовидными, суживающимися к голове, а все предметы — пятнами с расплывчатыми контурами, похожими одно на другое. Франчиска с восторгом принялась рассматривать эту очень хорошую, хотя и потемневшую от времени копию и тут же заговорила о картине, о фламандской школе, о Возрождении вообще со свойственной ей педантичностью прирожденной первой ученицы, как в шутку называл ее Килиан, что не мешало ему внимательно слушать ее и поражаться живости ее ума.
Франчиска принесла с собой пакетики с сахаром и кофе и тут же прошла на кухню. Вернулась она уже с готовым кофе, которое разлила поровну. Прихлебывая из чашки, она принялась наугад вытаскивать из кипы то брошюру, то толстую книгу без обложки: у Килиана не было библиотеки в подлинном смысле этого слова, но множество книг было навалено повсюду, особенно около кровати. Франчиска никогда не пыталась навести порядок у Килиана. Как обычно, она уселась на первый попавшийся стул и погрузилась в себя. Франчиска обладала свойством отключаться от окружающей ее обстановки, когда ее внимание сосредоточивалось или на книге, или на Килиане, или на ее собственной персоне. Она имела привычку пристально рассматривать то лодыжку, то руки, перчатки, туфли, линии на ладони — и все это по-детски сосредоточенно и в то же время вполне серьезно. Полистав несколько минут толстую книгу без обложки, которая оказалась «Одиссеей», переведенной в прозе Ловинеску, она вдруг с встревоженным видом уставилась куда-то в пространство.
— Что с тобой? — спросил Килиан.
— Слышишь? Мне кажется, это мышь. Там, за роялем.
— Мышь? — переспросил он, напрягая слух, но ничего не слыша.
Наверно, это действительно скреблась мышь, потому что Франчиска продолжала напряженно прислушиваться. Несколько позднее во время кратких пауз, которыми перемежался рассказ Франчиски, тех пауз, которые наступали внезапно, словно это был реальный звук тишины, Килиан тоже услышал дважды беглый звук, словно играли на тончайшей струне миниатюрной скрипки, который тут же исчезал, стоило только перенапрячь слух.
— Мне кажется, — начал Килиан явно мрачным тоном, поднимая глаза от брошюры, которую он читал, — мне кажется, что ты преследуешь меня с эгоистическими целями. Хочешь навести порядок на своем «складе старья». В течение двух месяцев нашего знакомства
— Не знаю, — ответила Франчиска, глядя на него необычайно серьезно. — Это меня не интересует. Теперь ты мне нужен.
— Да, — печально подтвердил он, — я знаю, что нужен тебе. Думаю, что и ты мне нужна, иначе непонятно, как это мы бываем вместе. Однако порою, я должен это тебе сказать откровенно, мне хочется взять тебя тихонько за шиворот и выставить вон со всеми твоими сложными проблемами и отшлифованными фразами.
— Это совершенно невозможно, — холодно возразила она. — Ведь мы любим друг друга. Ты меня любишь.
Килиан взглянул на Франчиску так, словно ее точное и ясное определение вызвало у него только досаду.
— С другой стороны, — прервал он молчание, — я чувствую, что и ты меня любишь. Только я не тот мужчина, о котором может мечтать девушка, подобная тебе, я не…
— Это все пустые мечты! — прервала она Килиана с тем безразличием, с каким с самого начала вела весь этот разговор, и с тем хорошо скрытым желанием навести Килиана на другую тему, более важную для нее в этот вечер. — Конечно, и у меня были подобные мечты, но они были пустыми, а вот ты — это действительность.
— Знаешь, что меня удивляет в тебе, — сказал Килиан, — это огромная самоуверенность, с какой ты определяешь все, что тебя окружает, даже самое себя. Это — большая сила.
— Меня же иногда поражает та тяжеловесность, с какой движешься ты.
Килиан принялся за уже остывший кофе.
— Тебе не нравится, что я все говорю прямо? — спросил он с таким же безразличным видом, как и Франчиска.
На самом деле они оба с нетерпением ожидали, когда же начнется ее повествование, но по какому-то молчаливому соглашению все откладывали это, продолжая равнодушный разговор о том, что уже давно было ясно для них. Это было похоже на жизнь на вулкане, когда они оба, предчувствуя, что вскоре от них потребуется необычайная собранность, беспечно играли, относясь, как к безделкам, к самому главному, самому серьезному, что было между ними. Это было нечто вроде передышки, расслабленности, которая сближала их, и в то же время шутливое, полунасмешливое отношение друг к другу бросало дерзкий вызов самому главному, что теперь составляло их жизнь.
— Скажи мне, — повторил Килиан, — что тебе не нравится во… — Тут он вполне серьезно показал пальцем на себя.
— Это твоя манера шутить?
— Да, — подтвердил он, — и я хочу, чтобы ты тоже ответила шуткой.
— Не хочу, — необычайно серьезно произнесла Франчиска. — Сегодня вечером ты не очень-то смел. Все время стараешься избежать того, что я хочу тебе сказать.
— А это необходимо?
— Необходимо. Ты еще спрашиваешь!
Он поманил ее к себе. Франчиска послушно села рядом с ним, и тогда Килиан обнял ее. В первый момент она воспротивилась этому, но Килиан крепко сжал ее в объятиях. Это было что-то нескончаемое, вечное, что-то имеющее значение само по себе. Франчиска вырвалась из объятий, вскочила и несколько мгновений, выпрямившаяся и неподвижная, стояла перед ним. Лицо ее пылало, глаза были полны удивления. «Какими сложными стали самые простые вещи, — думала она, — какой силой обладают они. Кто этот человек, что он из себя представляет?»
Килиан встал с кровати, прошел мимо нее, пересек комнату и зажег бронзовую люстру с двенадцатью светильниками.
— Что ты делаешь? — тихо, с дрожью спросила Франчиска.
— Да будет свет! — провозгласил Килиан. — Теперь можешь начинать свой доклад.
— Доклад… — машинально повторила она и потом вдруг с какой-то горечью воскликнула: — Почему ты сказал «доклад»?
— А разве ад, — равнодушно отозвался он, шагая по комнате, — это не спектакль? — Килиан нагнулся, что-то поднял с пола и быстро проговорил: — Я знаю, как ты страдаешь. Не будем больше говорить об этом.