Француз
Шрифт:
– Ты все видишь, не так ли? – теперь он точно подстрекал Фрэнка. – Ты знаешь, как это происходит, что он чувствует, как он это делает! Ты знаешь! Так расскажи, чтобы я не чувствовал себя идиотом перед подчиненными, чтобы смог отстоять тебя, позволить принимать участие в этом расследовании! Мы уже несколько дней топчемся на месте, а ты приходишь и говоришь: маньяк тот-то и тот-то, он гомосексуалист, он не хочет убивать, но убивает. Фрэнк, так нечестно! Ты должен мне сказать, что происходит с тобой, как ты это делаешь!
Фрэнк вздохнул:
– Это сложно объяснить,
– Ты все видишь, ведь так?
Фрэнк молчал. Потом, решившись, вышел из машины. Оки стояли у входа в гараж.
Бывшие друзья. Сослуживцы. Противники. Дождь продолжал поливать их из небесного ковша, гулко стуча по ветровому стеклу и скатываясь по алому капоту. Эти капли навеяли Фрэнку некоторые картины. Танец Пандемии в огне. Блуждающие трупы. Ну как объяснить это Блетчеру. Горькая ирония!.. Вот Француз бы его сразу понял. Современный и тот, что терял сознание четыреста лет тому назад от катастроф XX века. Наконец Фрэнк ответил:
– Я вижу то, что видит убийца. И чувствую то, что чувствует жертва.
– Что? – Блетчер так резко отшатнулся, что едва не угодил в лужу. – Как это – видишь? Как это – чувствуешь? Ты – экстрасенс?
– Нет… – теперь Фрэнк так тщательно подбирал слова, будто объяснял дочери действие какого-нибудь замысловатого механизма. – Я залезаю к нему в голову. Я становлюсь тем, чего мы боимся больше всего на свете.
– Чем?
– Я становлюсь потенциальной возможностью. Становлюсь ужасом. Убийцей. Я знаю, как убивать, какие наносить удары. Слышу, как кричит жертва, чувствую ее кровь на своих руках. Вижу, как она агонизирует. А потом прихожу в себя, и мне хочется тоже умереть, потому что эту боль невозможно вынести, – слова Фрэнка падали на собеседника, как холодные камни с вершины скалы. – Я становлюсь тем, о чем мы только смутно догадываемся, что прячется на дне наших душ, в потемках сознания. Это мой дар…, и мое проклятие. И то, что заставило меня подать в отставку, – закончил он, впервые с начала монолога взглянув в напряженные, почти испуганные глаза Блетчера.
– Тогда что, черт возьми, ты делаешь здесь, Фрэнк? – прошептал детектив. – Уходи. Оставь это.
Фрэнк выглядел измученным:
– Я устал. Очень устал. И больше всего на свете мне хотелось бы жить с Котрин и Джордан, не вспоминая о прошлом кошмаре. Знать, что он никогда не вернется, что я не проснусь однажды ночью и не почувствую себя больным мозгом убийцы Ты не знаешь, как тяжело день и ночь ощущать боль в глазах, предчувствуя новые картины из современного Апокалипсиса. Ты не знаешь, и это твое счастье. Но я не могу по собственному желанию взять и оставить это, понимаешь. Это зависит не от меня. От меня сейчас вообще ничего не зависит… Ничего. И это самое страшное.
– Что привело тебя сюда? – требовательно произнес Блетчер, мгновенно почуявший слабину противника. Теперь уже он был хозяином ситуации, задавая те вопросы, которые давно вертелись на языке. Полицейский – он и в Сиэтле полицейский. Дружба дружбой, а показания изволь дать. Ты – ценный свидетель, твои слова могут пролить свет на это жуткое дело. Давай,
– Я спрашиваю тебя, зачем вы вернулись сюда?
Ответа Блетч не дождался. Фрэнк забрался в машину.
– Как-нибудь в другой раз, Боб. Потом.
Детектив хмуро наблюдал, как Фрэнк тронул "чероки" с места и дождевая стена тотчас же поглотила его.
Вернувшись домой, Фрэнк не обнаружил в гараже машины Кэтрин.
Он глянул на часы – четвертый час, Джордан должна была уже вернуться из школы. Вновь нахлынуло беспокойство.
Он припарковал машину и под дождем побежал к крыльцу. И остановился.
Входная дверь была открыта. Открыта, а значит…
Ни единого звука не доносилось изнутри: ни веселой болтовни Джордан, рассказывающей о школьных впечатлениях и новых знакомствах, ни тихих вопросов Кэтрин, ни радио, ни бравурных аккордов телевизионного шоу "Уишбок", которое обожала его дочь.
НИЧЕГО.
Он осторожно толкнул дверь и вошел.
– Кэтрин?
Ответа не было. НИЧЕГО. Коробки, которые Кэтрин собиралась сегодня сдать в утиль, по-прежнему стояли в коридоре. Газета лежала на том же месте, где Фрэнк оставил ее утром, – непрочитанная, все еще завернутая в пленку.
– Кэтрин? Джордан?
В кухне тоже никого не было. Не было даже записки на столе. На автоответчике высвечивалась цифра "О" – сообщений нет. В центре кухни на полу валялся корешком вверх какой-то журнал.
Фрэнка встретила тишина, с каждой секундой она, словно гигантская ванна, наполнялась беспокойством и страшными предчувствиями. Душа Фрэнка черной губкой набухла, готовясь пролиться новой волной страха. Господи, только не это!
– Кэтрин!
Он бросился на второй этаж. Ворвался в спальню Джордан.
Постель прибрана, поверх нового розового покрывала на подушке сидел на страже игрушечный бульдог.
Он развернулся и бросился в другую спальню, по пути заглянув в ванную. Стоявшая там корзина для мусора перевернута, бумажные салфетки разлетелись по полу, а на белой фарфоровой ванне, словно стоп-сигнал, алел отпечаток детской руки.
Кровь.
– Джордан… – мертво выдохнул Фрэнк.
Он вылетел из ванной и сбежал вниз по лестнице. Шаги гулким эхом разносились по опустевшему дому. Затем выскочил на улицу. Куда бежать? К кому? Где искать жену и дочь?!
Сердце бешено колотилось, дождь хлестал по лицу, отвешивая мокрые пощечины. Он ничего не замечал, как безумный, мечась по опустевшему раю. Опустевший рай – это ад… Где они? Кто причинил им вред?
Почудилось, что за поворотом мелькнула машина. ТА САМАЯ, которой так боялась Кэтрин. Которой так боялся он. Или… не почудилось?
Господи, если тебе нужны их жизни, лучше возьми мою!
Где их искать? Фрэнк ринулся к машине. Сперва – в полицейское управление. Боб должен помочь. Потом в "Миллешгум" – там тоже окажут помощь.