Француз

Салиас-де-Турнемир Евгений Андреевич

После этого визита Мержвинский уже не появлялся, зато Клервиль чувствовал себя несколько лучше.

Так прошла неделя. Фистокки, добывавший неведомо где кое-что для Клервиля, однажды исчез из дому, и о нем не было ни слуху ни духу. Зато русский мужик добродушным образом ухаживал за французским барином. Но была одна беда: выздоравливающий Клервиль чувствовал все усиливающийся голод, а есть было нечего.

Федот понимал только одно: что барину кушать хочется, но ничего другого, что объяснял Клервиль, он, конечно, понять не мог. Молодой человек давал ему поручения разыскать квартиру кого-либо из маршалов,

разузнать адрес генерала Мартинэ, чтобы видеть Мержвинского и просить его побывать. Но разумеется, Федот ничего этого понять не мог, и Клервилю оставалось только утешаться тем, что он чувствует себя все лучше.

Хотя в нем была еще сильная слабость, по ночам нечто вроде легкой лихорадки, иногда и легкий бред, но все-таки целыми часами он чувствовал себя гораздо крепче. Ясно было, что он выздоравливает. Если так пройдет еще с неделю, то, очевидно, он поднимется на ноги и сам разыщет своего начальника.

Однако иногда нетерпение брало молодого человека. Он изумлялся, что Мержвинский нейдет и что вообще генерал Мартинэ не обращает никакого внимания на своего больного адъютанта и не присылает какого-нибудь солдата справиться, в каком он положении. Если бы не этот мужик, который приносил ему какие-то лепешки, то он бы буквально умер с голоду. Да и денщик хорош! Негодный итальянец, очевидно, пьянствует или грабит.

Наконец однажды около полудня Федот не вошел в комнату больного, а вбежал радостный и что-то затараторил. Клервиль понимал, что мужик счастлив и доволен, но почему — он, конечно, понять не мог. Через полчаса всякой мимики, на которую только был способен Федот, ему удалось объяснить Клервилю нечто, что поразило молодого человека. Он сначала поверил, потом решил, что мужик выдумывает, а затем снова поверил.

Известие это заключалось в том, что армия их покидает Москву.

«Стало быть, они идут, как говорил Мержвинский, на юг России. А он? Он остается в Москве, он, стало быть, будет военнопленным… А что, если враг, разъяренный и рассвирепевший, станет мстить тем, что будет расстреливать всех военнопленных?»

Клервиль, продумавши около часу, решился, поднялся и стал одеваться. Он хотел, несмотря на свою слабость, выбраться из своей странной квартиры с громадной печкой, с какими-то лавками под потолком и отправиться разыскивать в город кого-либо из старших военачальников. Наконец, увидеть собственными глазами и убедиться, что этот добрый мужик не лжет.

Клервиль кое-как оделся, вышел из бани, но, пройдя несколько шагов, вдруг ослабел, поневоле присел на землю, на груду угля, и лишился сознания… Когда он пришел в себя, то понял, что с ним сделался обморок. Он лежал, а не сидел, а над ним на корточках сидел Федот и что-то жалостно толковал.

Клервиль через силу поднялся, при помощи мужика вернулся снова в свою странную квартиру и лег на лавку, но уже не раздевался.

Попытка обошлась дорого. Снова сильная слабость сказывалась во всем теле, и через несколько времени — сколько, Клервиль не знал — он понял, что снова дремлет, лежит в легком жару и бредит вслух. Однако вечером сказался голод, и Федот по его условленному знаку дал ему две лепешки.

На другой день Клервиль чувствовал себя гораздо лучше и бодрее. Ему казалось, что на этот раз, если он решится выйти, то доберется до центра города. А найдя кого-либо из своих главных начальников,

он пристроится с ними вместе. Но молодой человек решил обождать, чтобы попытаться с меньшим риском.

В этот же день случилось нечто необычное. Федот исчез из дому, и весь день Клервиль пролежал один-одинехонек. Ему хотелось пить, а где достать воды — он не знал. К вечеру его начал мучить голод. Разумеется, вследствие жажды и голода он снова чувствовал себя хуже. Вечером Федот все-таки не появился, и всю ночь было тихо в маленькой бане.

XXVII

Священник отец Иван и его семья, а равно и крестьяне поселка под Девичьим монастырем жили в вечном страхе и днем и ночью. Хотя они были почти вне Москвы, но тем не менее и у них всякий день бывали гости непрошеные. Все, что можно было унести, — было унесено. Не раз каждый из обитателей, от старика священника до последнего мужика, бывали на волоске от смерти.

Причина была всегда та же самая: мародеры требовали или денег, или хлеба. Денег ни у кого уже не было, последнее было отдано ввиду угроз. Что касается хлеба, то у каждого маленькое количество муки или ночью запеченный хлеб были спрятаны.

Отец Иван смерти, конечно, не страшился и сначала боялся только за своих — за больного сына и за девочку Любу, но затем кончил тем, что стал говорить:

— Что же, и всех нас убьют… Что делать, времена такие! Тысячи христиан православных, ратников и воинов убиты в сражениях, ну, и мы за ними пойдем.

Главная забота отца Ивана была сохранить церковное имущество, всю утварь. Все это было давно зарыто, и холмик над сундуками, где было все имущество храма, изображал могилу. Но вдруг до отца Ивана достиг слух, что француз смекнул, куда из всех храмов девались золотые и серебряные вещи.

В нескольких церквах в Москве солдаты разрывали свежие могилы, над которыми не было памятников, и так как один раз им посчастливилось найти вместо гроба ящик с церковной утварью, слух распространился между ними. И теперь все чаще появлялись на кладбищах солдаты и разрывали могилы посвежее, без памятников.

Отец Иван только и думал теперь что об этом. И наконец старик надумал нечто и успокоился.

«Греха тут нет, а если и есть грех, Господь простит!»

И старик даже порадовался своей хитрости.

Однажды утром две бабы доставили в храм накануне умершего младенца. Священник отпел маленького покойника, а затем стал умолять обеих женщин помочь ему спасти церковное имущество.

— Хотите, земно вам поклонюсь? — сказал отец Иван.

И он объяснил женщинам, что младенчик может спасти от француза имущество и за это, уж конечно, прямо внидет в царствие небесное. Да и они обе по смерти за такое дело богоугодное удостоятся того же.

Не объясняя, собственно, ничего, отец Иван попросил у них разрешения действовать так, как он надумал, и отпетого младенца оставить в церкви. Женщины согласились.

Отец Иван дождался вечера и, позвав двух крестьян, разрыл яму, в которой были зарыты сундуки с церковной утварью, поставил немножко ниже уровня земли маленький гробик, насыпал кругом земли, но так, чтобы крышка гробика была видна.

«Увидят они, что это могила маленького покойничка, и на ум, конечно, не придет вытаскивать гробик и рыться дальше…»