Француз
Шрифт:
Переночевав в избе, они решили перебраться тотчас же в другую деревушку, где Маньяра не видали в его мундире. Оставаться долее в этой деревне было опасно, потому что вдруг окажется какой-либо крестьянин посмышленее и сообразит уловку и обман. «Этот молодец был во французском мундире, а русский ли он или нет — узнать нельзя, так как сказывается немым».
Наутро Маньяр и Софья двинулись пешком по дороге, чтобы достигнуть какой бы то ни было другой деревни. И вот теперь очутились они в новой избе старосты большого села, но уже
Софья была уверена, что важный барин и дворянин не даст в обиду француза-офицера. Маньяру можно будет перестать быть немым. Но одно смущало ее: как объяснит она свое положение? Каким образом она — русская — бежит и скитается с французским офицером? Не только оно срамно и зазорно, но и будто иной грех и иной срам: измена своим и родной земле.
И Софья решила, что она не скажется русской, скажет, что она была маркитанткой в полку. Если она и говорит плохо по-французски, то потому, что она родом гречанка. Уж конечно, не найдется никого в усадьбе, кто мог бы заговорить с ней по-гречески и открыть обман.
Теперь, расспросив подробно старосту об окрестных вотчинах, Софья узнала, что верст за пять есть богатая усадьба помещика-князя, которой французы не тронули, в которой, сказывают, господ нет, но дворовые люди есть; а может, кто из господ окажется, — по этим временам ничего не ведомо.
Наутро, когда Софья проснулась, а Маньяр еще крепко спал, она вышла в соседнюю комнату, где нашла семью старосты. Он объяснил Софье, что по справкам, оказывается, в селе Измайлове все целехонько и сами господа живут, так как у них стоит сотня казаков. Софья разбудила Маньяра и передала ему добрую весть.
Через полчаса они уже весело, закусив чем попало, простились со старостой и двинулись в путь с проводником. Мальчуган Егорка, внук старосты, взялся их проводить до Измайлова.
Еще издали увидели они, что в усадьбе все действительно было так, как сказывал староста. На селе виднелись пешие и конные казаки, и вся усадьба была целехонька. Все смотрело так, как если бы ничего в пределах России не происходило. После погорелой Москвы, после пустых, наполовину сожженных деревень этот уголок показался Софье и капитану уголком рая.
— Что-то будет только? — сказала Софья, вздохнув.
— Увидим! На первые дни я все-таки скажусь русским и немым.
— А я?
— Ты — гречанкой и маркитанткой.
— Но это бессмыслица! — воскликнула Софья.
— Правда! Что-нибудь одно: если я француз, то и ты не русская. Если я русский, то ты должна быть русской, но если я русский, то я должен быть немым.
И Маньяр уже весело рассмеялся, чего не было ни разу за последние дни странствований и всяких бед.
— Ну, увидим! — выговорила Софья и перекрестилась.
Случайно взглянув на мальчугана,
— Ну, мы теперь сами дорогу найдем! — выговорила Софья, — Ступай домой, спасибо тебе!
Мальчуган бегом бросился обратно по полю.
— А ведь он скажет, что ты не немой, притворялся, — сказала Софья тревожно. — Это была неосторожность; деревня отсюда недалеко.
— Ну, стало быть, надо говорить правду, — отозвался капитан. — Войдем в село и спросим барина. А ему прямо объясним, кто мы: я переодетый француз, а ты маркитантка нашего полка.
Когда Софья и Маньяр вступили в село, они еще ничего не решили, как сказаться. Но затем, миновав две-три избы, они увидали нечто, что заставило их остановиться и простоять несколько мгновений истуканами…
Они увидели огромный сарай. В окнах, прорубленных как будто вчера, были решетки, и под этими отверстиями сидели в качестве часовых казаки. То же самое было у дверей сарая. Через решетку виднелись французские мундиры, и все лица этих людей, глядевших на улицу, были бледны, суровы или печальны.
Софья и Маньяр переглянулись и, конечно, сразу решили, что она — русская, а он — немой. И когда в эту минуту один из казаков окликнул их словами:
— Откуда вы? Издалеча?
Софья отвечала смело:
— Из-под Москвы бежали. Вот от этих самых! — показала она на окна. — А у вас, видно, их много тут? — спросила она.
— Страсть что наловили! Всякий день ловим. Просто руками берем; прежде их решетили из ружей. И страсть что набили.
— Целое кладбище развели в поле, хоть и валим по четверке, по пятерке в одну яму, — прибавил другой казак.
Теперь ужас охватил Софью. Маньяр тоже понял, в чем дело, хотя слов и не понимал.
— Когда же этих будете расстреливать? — спросила Софья совершенно дрожащим голосом.
— Эфтих не будем, уж очень надоело! Да и барин ждет приказа больше французов не херить, а собирать и в города отправлять. По соседству в усадьбе уже три дня такой указ пришел от начальства. Барин ждет не ноне завтра и себе такого же указа. И пора бы!
— Да, пора бы! — прибавил другой казак. — Ужасти как опротивело. Все-таки люди-человеки!
Софья и Маньяр двинулись далее, и она шепотом объяснила все, что узнала.
— Все-таки безопаснее, — прибавила она, — сегодня сказаться мне русской, а тебе немым, а придет этот указ, тогда мы скажем и правду. Только мне зазорно будет. Да там увидим!
Разумеется, в усадьбе приняли беглецов из Москвы ласково, узнав, что немой — купеческий приказчик, а красивая женщина — его жена.
Разумеется, господа не пустили их к себе, а приказали им отвести горницу во флигеле, кормить и поить. И все обошлось просто…