Фрегат «Бальчик»
Шрифт:
– Пошлите на гичке офицера к поднятому со дна судну и прикажите передать Фермопилову…
Дальше я не расслышал, что говорил Павел Степанович старшему офицеру. Фермопилов рано утром отправился на поднятое судно для работы и с тех пор не возвращался. Кого пошлют к нему на гичке, - думал я, - вот будет счастливец! Какова же была моя радость, когда Александр Александрович передал приказание мне, и я через несколько минут отвалил от борта. Не знаю почему, мне казалось, что это удовольствие досталось мне не без содействия Павла Степановича.
Легкие гичечные гребцы,
Какой герой Корчагин! подумал я: чем он хуже героев Марьета? Ничем! Ни один из них не бывал в Новороссийске во время боры. Как жаль, что теперь не зима: посмотрел бы я, как все эти брызги замерзают на снастях, как в полчаса на тонкой снасти набирается пятьдесят пудов льда! Мысль о возможности смерти не приходила мне в голову; как можно умереть! Это неестественно, ненатурально.
Одно из замечательных свойств летней боры есть частое мгновенное изменение направления ветра, не круговое, как в урагане, а разнообразное, из одной и той же половины горизонта. Вместе с изменением направления ветра мгновенно изменяется и температура: то повеет холодом, то вдруг обдаст приятным жаром; очевидно, что из отдаленных прохладных долин вырываются потоки воздуха и не успевают смешиваться с другими, теплыми воздушными струями.
Фермопилов также поэтизировал на поднятом судне, но, имея более положительных качеств в характере, чем я, исполнял служебные обязанности исправно.
– Ну, братец, - сказал мне Фермопилов, - ежели тебя посылают в такую погоду, значит, ты пошел в ход на «Бальчике»; я знаю Нахимова; по его понятиям, это награда.
Я передал Фермопилову что следовало, поменялся с ним впечатлениями и отправился назад к фрегату.
Ветер вдруг стих совершенно, потом опять засвежел, задул попрежнему с чрезвычайной силой, а потом опять тише.
– Держите прямо под выстрел, - сказал мне загребной.
– Вот еще! Пристану к трапу.
Приставая к борту, я треснулся штевнем так, что удар разнесся по всему фрегату.
– Эх, барин!
– сказал загребной, не удостаивая меня даже благородием.
– Ну, - ворчал я, взбираясь по трапу, - пожалуйста, без нравоучений.
У трапа встретил меня вахтенный мичман с лукавой улыбкой, потом увидел я лейтенанта С., который покачал головой с выражением упрека на лице; но я мало обращал внимания на это: мне нужно было проскользнуть вниз так, чтобы меня не видел Павел Степанович, который ходил по юту с командиром фрегата.
– Потомство верно в голове… - ворчал С.
Рассчитав время, когда можно было безопасно двинуться с места, я проворно подошел к трапу, но опять ошибся в расчете и встретился глазами с адмиралом.
– Вы неудачно пристали к борту, - сказал Павел Степанович: - это ничего-с, вы в первый раз приставали на гичке в такую погоду: я очень рад, что это вышло неудачно. Опыт великое дело-с.
«Какой
В эту минуту я любил Павла Степановича от всей души; но не вполне поддавался этому влечению. Мечтательность моя, поощряемая романами Купера и Марьета, создала идеал старого моряка, которого я искал и не находил, потому что в нем не было русских элементов. Доброта и теплота души того образца, который был у меня перед глазами, не соответствовали нелепому романтизму моего типа.
Корчагин на баке
Вечером в этот день случилось со мною происшествие, оставившее неизгладимое впечатление в моем уме и сердце.
Когда бора стихла, тотчас подняли рангоут и вечером после заката солнца спускали брам-реи и брам-стеньги. Сойдя с марса на палубу, я увидел, что поднимают шлюпку на боканцы, и тут же наблюдал за работой. В этот день шлюп-боканцы были выкрашены, и потому лопарь талей был загнут через борт и завернут на марса-фальном кнехте. Мат не был подведен под лопарь, отчего и стиралась краска на сетках. Старший офицер был занят чем-то на шканцах, и Павел Степанович заметил вскользь об этой неисправности командиру фрегата.
Абасов обратился прямо ко мне, хотя на юте был офицер старше меня, которому по справедливости и должно было сделать замечание, а не мне, так как я только что сошел с марса, где мог бы еще оставаться, если бы захотел избегать работ.
– Ступайте на бак, - сказал мне Абасов, раздосадованный тихим замечанием адмирала.
– Не за кусок ли стертой краски приказываете идти куда не следует?
На фрегате вдруг все стихло; все слушали с величайшим вниманием, что будет дальше. Некоторые матросы смотрели с марсов вниз: к ним долетели отголоски небывалой сцены.
Павел Степанович тотчас же прекратил объяснение.
– Ступайте, - сказал он мне твердым, решительным, но спокойным голосом, - за краску или другое что, вы должны помнить, что на вас смотрят и слушают вас другие.
Я пошел на бак, туда, где держат под арестом и наказывают матросов.
Я пошел не потому, чтобы сознавал в этом необходимое условие военной дисциплины, а просто повинуясь магическому влиянию власти человека, могучего волей и опытностью, чувствуя нравственное превосходство его над собою и свое бессилие.
Не успел я дойти до бака, как меня догнал Александр Александрович, чтобы передать приказание адмирала о том, что с меня арест снят.
Я сошел вниз; кают-компания была наполнена офицерами; у всех были бледные лица, и все громко и горячо о чем-то говорили. Я не слышал ничего; ушел в свою каюту и заплакал от злости.
Теперь только я могу спокойно вспоминать и разбирать обстоятельства прошедших невзгод, а тогда я обманывал себя разными умозаключениями, опасаясь пристально заглянуть в свое сердце и сознаться в том, что я еще не узнал себя хорошо. Всех и все унижал я перед собою и оправдывал себя во всех отношениях.